Журнал «Юность» №02/2026 - Журнал «Юность»

многозначительность». Так он осторожно высказывался по поводу моего тогдашнего страстного увлечения агни-йогой. По поводу другого, не менее страстного, – астрологией – высказывался тоже очень осторожно, даже еще более, но, однако, в том же духе, добавляя нотки явного сомнения… Примерно так: «Попахивает прохиндейством». Это слово, «прохиндей», кстати, часто фигурировало в его речи. А ведь оно очень меткое и, я бы сказала, яркое. Хотя и что-то в нем есть, на мой взгляд, от мягкой снисходительности.

Вообще же Булат имел свойство скорее оправдывать людей, их слабости, нежели судить и тем более осуждать. Он даже иногда говаривал, например: «Человек не виноват в том, что завидует». Причем это – с чувством, с болью за того, кто «не виноват». Такую широту редко встретишь…

Если вдруг речь заходила о каком-то недоразумении, конфликте, противостоянии, он в таких случаях часто говорил: «Может, тут что-то личное?» Делая такой акцент на последнем слове, что сразу становилось ясно: да, тут задето чье-то самолюбие, чья-то воспаленная самость. Он хорошо понимал эти моменты. И то, насколько все люди, включая его самого, больны в этом отношении. Хорошо понимал настолько, насколько это вообще возможно человеку, далекому от Церкви и учения Святых Отцов.

А вот, пожалуй, одно из его (и моих) любимых изречений: «Быть. А не казаться». Так он тщеславие противопоставлял честолюбию, тесно связанному, на его взгляд, с чувством собственного достоинства. Скорее уж, противоположно тщеславию благочестие. Но тогда его не было ни в арсенале Булата, ни в моем.

Вообще, что же до вопросов веры – то есть самого главного и существенного, на мой взгляд, в жизни человека, то тут определенно могу сказать, что вера в так называемые высшие силы была у него абсолютной. Надо было видеть, с каким выражением лица он благоговейно то ли вопрошал, то ли утверждал: «Может быть, химия?» Как будто в слове «химия» воплощено все самое удивительное, непостижимое и прекрасное, пронизывающее каждую клеточку мироздания… Сам он прекрасно описал свой небогатый опыт истинного богопочитания в своей автобиографической книге «Упраздненный театр»; в рассказе о любимой русской нянечке, которая однажды повела его, малыша, в церковь, после чего он восторженно рисовал купола и кресты. Наутро няня была уволена, и больше он ее не видел никогда.

Тут не могу не признаться, что, несмотря на все своеобразие его религиозных представлений, общение с ним даже в этой области для меня, тогдашней, представляло большую ценность. На мои бесчисленные «почему» (как обладательнице так называемого пытливого ума) он отвечал – спокойно, обстоятельно, как понимал – в письмах, а в разговоре мог мягкой усмешкой или глубоким вздохом дать понять, что ответа на тот или иной вопрос нет, да и быть не может. «Почему – не наше дело, для чего – не нам судить».

Как-то матушка Ника (Вдовина, под руководством которой я много лет пела на клиросе, в хоре с одноименным названием «Ника»), вспомнив эту строчку, улыбнулась и сказала: «Да это же настоящее христианское смирение».

А его «Но ты, моя Фортуна, будь добра, не выпускай моей руки несчастной» ассоциируется у меня в чем-то с нашей знаменитой Иисусовой молитвой, так необходимой для спасения – всем…

К концу жизни, слава Богу, высшие силы приобрели уже вполне внятные очертания, о чем я заключаю из того, с каким трепетом и благоговением он дарил мне крестик, привезенный из Иерусалима.

Его крещение на смертном одре, с именем Иоанн, считаю настоящим чудом и заслуженным счастьем.

Тут приходит на ум и другое, очень частое из его уст выражение: «Слава – вещь посмертная».

И почему-то сразу вспоминается его стихотворение: «Я умел не обольщаться даже в юные года». Меня это свойство его натуры всегда восхищало и притягивало.

А вот я, честно признаться,

Не умела никогда…

Только учусь и учусь…

Он мог, когда надо, становиться весьма жестким и довольно-таки неприступным – для всяческих манипуляций извне – со стороны разного рода прохиндеев, которых вычислял с первого взгляда.

Еще часто повторял, с нажимом, и, быть может, специально для меня? Скорее всего… «Надо знать себе цену, и тогда ее будут знать другие».

По этому поводу у меня давно сложились строчки:

Он учил меня знать себе цену

И давать об этом понять

Каждый раз, выходя на сцену,

Даже тем, кто не хочет знать.

Благодарная этой науке,

Я никак не полажу с ней.

Чем беспомощней тяжкие муки,

Тем цена все огромней, сильней.

Он часто называл себя «опытным выступальщиком» и «стреляным воробьем». Первое, ясно, относилось к сцене, второе – скорее, к взаимоотношениям с прекрасным полом.

Первое, безусловно, и меня очень многому научило в работе, даже, скорее, в поведении на сцене. Хотя я по натуре более склонна к импровизации, чем к набору проверенных, пусть и на сто процентов выигрышных фраз, бесконечно повторяемых из концерта в концерт. Но вот он считал, что так надежнее, а импровизация может занести не туда. Вообще к этому роду деятельности относился крайне ответственно. Когда, например, я, бывало, жаловалась на плохое самочувствие перед каким-нибудь концертом (иногда их было слишком много!), он всячески увещевал, воодушевлял. Мог быть очень строгим, даже суровым. Восклицал, например: «А как же Эдит Пиаф?! Она вставала и пела!» И мне приходилось вставать и петь. Заставлял больше заниматься гитарой. Вообще любил повторять: «Надо делать свое дело».

Еще крайне ответственным было у него отношение к русскому языку, который он, как известно, преподавал в свое время. И любую ошибку воспринимал просто как личное оскорбление. Меня это настолько умиляло и поражало, что, не скрою, иногда провоцировала его в этом смысле.

Я в те далекие годы одно время преподавала английский в обычной школе, и этот опыт тоже как-то особенно сблизил нас… Вздыхая, он говорил: «Только тот, кто этим занимался, может понять – как это трудно: дать знания».

Позже, когда я работала художественным руководителем фольклорного ансамбля «Черемушки», Булат часто был свидетелем наших выступлений, любил давать практические советы, вдаваясь в самые тонкие нюансы исполнения песен и танцев. Пригодились его соображения и замечания насчет педагогической деятельности и потом, когда мне пришлось какое-то время преподавать испанский язык в родном МГИМО, а потом и вести спецкурс актерского мастерства.