Древний Рим в биографиях - Генрих Вильгельм Штоль

трубить сбор и, когда все войско сошлось, сказал: «Тит Манлий! Вопреки приказанию консула и без уважения к почетному сану твоего отца, ты сразился с неприятелем вне фронта и таким образом нарушил военную дисциплину. Этим поступком ты поставил меня в необходимость или пренебречь интересами государства, или принести в жертву себя; так пусть кара за это преступление обрушится лучше на нас, чем на государство. Мы дадим юношеству печальный, но спасительный для будущего пример... Я полагаю, что ты сам, если в тебе течет еще хоть капля моей крови, не откажешься восстановить своей смертью дисциплину, ниспровергнутую твоим проступком. Ликтор, веди его на плаху!»

Войско онемело от ужаса, услышав это страшное приказание. Но когда покатилась голова несчастного юноши, воздух огласился воплями скорби и негодования. С рыданиями и проклятиями унесли товарищи труп и сожгли его, бросив в огонь и трофеи, которые, будь они добыты в дозволенном бою, украшали бы младшего Тита Манлия при триумфальном возвращении его отца в Рим.

Вскоре после этого происшествия произошло кровопролитное сражение у подножия Везувия. Публий Деций — тот самый, что отличился в Кавдинском ущелье, — повел в бой левое крыло, Манлий — правое. Римляне и латины сражались с одинаковым успехом, но постепенно левое крыло римлян начало отступать. Когда положение стало критическим, Деций крикнул жрецу Марку Валерию (которого не следует смешивать с Марком Валерием Корвом): «Валерий! Здесь должны помочь нам боги! В качестве первосвященника римского народа напомни мне молитву, которую я должен произнести, принося себя в жертву за наши легионы!» Жрец велел ему надеть обшитую пурпуром тогу, закрыть голову, вытянуть из-под одежды у подбородка руку и, став обеими ногами на стрелу, говорить: «Янус, Юпитер, отец Марс, Квирин, Беллона, Лары, вы, девятибожие, вы, туземные боги, вы, боги, во власти которых мы и враги наши, вы, боги мертвых, вам я молюсь, вас умоляю благословить силу и победу римского народа квиритов и ниспослать ужас, муки, смерть на его врагов. Испрашивая у вас этой благодати, я для спасения государства квиритов, его войска, его легионов и народов, помогающих римскому народу квиритов, обрекаю здесь на жертву богам мертвых и земле вражеские легионы и народы, помогающие неприятелю, вместе с самим собой!»

После этой молитвы он отправил своих ликторов к Титу Манлию с известием, что идет умирать за войско, и поскакал в гущу врагов. Он несся по рядам неприятельской армии как посланная с неба искупительная жертва божественного гнева; пораженные страхом латины бежали от него, как от моровой язвы. Смятение распространилось по их рядам, и, когда Деций, израненный, наконец упал с лошади и испустил дух, латинские когорты в ужасе обратились в бегство.

Тем временем Манлий, вместо того чтобы пустить в дело триариев[5], велел выступить вперед из арьергарда резервным когортам, которые в эту войну были снабжены пиками. Латины подумали, что консул выслал триариев, и — так как их войско имело такое же устройство — двинули своих. И только когда латинские триарии стали ослабевать, Манлий вызвал своих триариев. Со свежими силами ударили они на врага, у которого не оставалось больше резервов, изрубили всю его первую линию, а затем началась резня, в которой едва ли уцелела четвертая часть латинского войска.

Труп Деция отыскали только на следующее утро, он лежал в окружении убитых врагов. Манлий похоронил товарища со всей подобающей торжественностью.

Рассеянные остатки латинского войска собрались у авзонского города Весции. Латинский полководец Нумиций наскоро собрал в латинских и Вольских городах всех способных носить оружие и, вернувшись с этой армией к Капуе, напал на римлян, надеясь захватить их врасплох, однако был разбит наголову. Таким образом, война завершилась полной победой римлян.

Однако когда Манлий вернулся в Рим, навстречу ему — как рассказывает предание — вышли с приветом только старейшие граждане; молодые же люди проклинали его как убийцу сына. Эти проклятия преследовали его до самой смерти.

Война с отдельными латинскими городами и с городом вольсков Анциумом продолжалась до 338 года. Поодиночке они признали господство Рима. Латинский союз прекратил существование, и жители большинства составлявших его городов получили римское гражданство, однако без права голоса. Для сокрушения на вечные времена оппозиционной силы Лациума победители прервали всякие отношения покоренных городов между собой. Анциум превратился в римскую колонию; его корабли были частью сожжены, частью отведены в Рим. У них отрубили носы и украсили ими ораторскую трибуну в Риме, названную благодаря этому рострой[6].

Луций Папирий Курсор

После полного присоединения Лациума к Риму следовало ожидать нового столкновения римлян и самнитов. Повод к взрыву нашелся в Кампании. Там остались независимыми от Рима только два греческих города — Палеполис и Неаполис. Римляне выступили против них, и самниты оказали грекам военную помощь. Так началась Вторая Самнитская война, в которой решалось, кто будет господствовать в Италии. Она длилась с перерывами с 326 по 304 год и стоила обеим сторонам величайших трудов и усилий.

Ирония судьбы состояла в том, что один из греческих городов, послуживших причиной войны — Палеполис, — почти сразу после ее начала переметнулся на сторону римлян. Затем его примеру последовали сабельские города Нола, Нуцерия, Геркуланум и Помпея. Точно так же поступили апулийцы, старые враги самнитов, и дуваны. Таким образом, самниты оказались едва ли не в полной изоляции.

Главными римскими полководцами в этой войне были Луций Папирий Курсор и Квинт Фабий Руллиан.

Папирий Курсор обычно изображается историками грубым, полудиким воином. Он был исполинского роста, имел необыкновенную силу и потреблял неизмеримое количество пищи и вина, чем очень гордился. Ему доставляло истинное удовольствие видеть, как лишения и невзгоды, которые были ему нипочем, приводили в отчаяние других, и он с наслаждением изобретал способы затруднять своим подчиненным исполнение служебных обязанностей. Он наказывал жестоко и неумолимо и наслаждался ужасом приговоренных. Однажды командир отряда недостаточно быстро вывел своих людей из арьергарда в переднюю линию. Папирий потребовал его к себе и, прохаживаясь взад и вперед перед своей палаткой, приказал ликтору обнажить секиру. Бедняга онемел от ужаса, а консул, насладившись его видом, продолжал, обращаясь ликтору: «Сруби-ка этот пень, он мешает мне ходить», — и затем отпустил провинившегося, подвергнув его лишь денежному штрафу. Само собой разумеется, что такой человек не мог пользоваться любовью и преданностью своих подчиненных; он действовал только страхом. Поэтому он никогда не был популярен, как его современники Валерий Корв и Квинт Фабий Руллиан.

О Папирии Курсоре упоминается