Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

— Вы сказали, он готов.

— Передумала.

Роман смотрит на меня внимательнее. Вижу, что он хочет вернуться к оборванной фразе. Даже делает вдох.

Телефон снова вибрирует. На этот раз звонит Сергей ему.

— Завтра, — обещает Роман.

Я не спрашиваю, о чём именно он говорит.

Утром служба временно убирает все комплекты, происхождение которых нельзя сразу подтвердить. Приказ действует до окончания проверки, а проверять внезапно приходится сотни курток.

Когда мы приезжаем, двор заставлен машинами из других подразделений. Через боковую дверь заносят мешки с резервной формой. На складе пахнет пылью и резиной; люди выкладывают куртки прямо на длинные столы, читают номера вслух, спорят, какой журнал открывать.

Сергей встречает нас у дверей.

— Сняли две партии целиком и всё, на что нет быстрого подтверждения, — говорит он. — На сегодняшние смены хватит. На завтра уже нет.

— Что выдали вместо них? — спрашивает Роман.

— Старый резерв, что-то прислал северный склад, что-то речная служба. У них другой крой. Драконам пока подбирают на размер больше.

Я морщусь.

— Размер больше не решит проблему движения. Под рукой будет лишняя ткань, она соберётся складкой.

— Знаю. Поэтому вы здесь.

Мне отдают стол в учебном классе. Спасатели приходят по одному: кто-то в старой, но привычной форме, кто-то в чужой куртке с длинными рукавами. Я проверяю, могут ли они поднять руки, увеличить плечи, свести лопатки. Отмечаю, где срочно переставить застёжку, где выпустить бок, где комплект нельзя оставлять даже на одну смену.

Шить на месте некому. Никитин находит две машинки, но одна заедает, у второй потерян привод. Я звоню знакомой мастерице, потом ещё одной. К обеду в моё маленькое ателье везут восемь резервных курток для переделки.

Роман сначала помогает переносить коробки правой рукой. Потом Сергей бросает перед ним три журнала.

— Раз уж пришёл — вспоминай. После пожара вашу партию раскидали по другим частям. Куда ушли остатки?

— Восьмая получила шесть комплектов.

— В акте четыре.

— Потому что два отдали учебной группе. Костя ругался, ему досталась куртка с коротким воротом.

Сергей листает страницы.

— Точно. А после учебной группы?

Роман забирает журнал. Находит запись быстрее Никитина, проводит пальцем по строке.

— Вернули на центральный склад. Вот подпись Седова. Смотри следующий месяц.

— После учебной их снова поделили, — вспоминает Роман. — Дай карандаш.

Он чертит стрелку прямо на копии акта. Сергей ругается, переворачивает лист и рядом пишет номер склада. Через десять минут звонят Пашке. Тот путает годы, зато помнит, кому отдал свою тесную куртку. Никитин приносит ещё одну папку.

Я всё это слышу из дверей, пока застёгиваю на спасателе чужую форму. Роман уже не ждёт, когда его о чём-то попросят. Сам ищет подписи, перебивает Сергея, снимает трубку служебного телефона.

— Роман Сергеевич, тут выдано восемь, а вернулось семь, — зовёт кто-то от соседнего стола.

Он подходит, склоняется над журналом. Молодой сотрудник подвигается, освобождая ему место, как любому из своих.

И Роман наконец перестаёт втягивать левое плечо.

К вечеру на листе одиннадцать номеров. Часть курток давно списана, несколько лежат на складах, остальные могли попасть в действующие резервы. Начальник службы забирает список и тут же отправляет его по районам.

— Хорошо поработали, — говорит он Роману.

Тот моргает, словно не сразу понимает, что слова обращены к нему.

— Ещё три журнала на завтра.

— Значит, завтра продолжите.

— Всё, — говорит Сергей, потирая глаза. — Остальное завтра.

— Я поеду с Верой, — отвечает Роман. — У неё восемь курток.

Сергей переводит взгляд с него на меня. Уголок рта дёргается.

— Конечно. Куртки.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

Молчит он с таким выражением лица, что хочется запустить в него катушкой ниток. Роман, к моему удивлению, не злится. Только берёт две самые лёгкие коробки и велит Сергею завтра позвонить к восьми.

До ателье едем на служебной машине вместе с куртками. Водитель помогает занести мешки и уезжает. В мастерской сразу становится тесно: форма висит на двери, лежит на стульях, занимает половину закройного стола.

Я ставлю чайник и включаю обе лампы.

— Сначала две срочные. Их заберут к полуночи.

— Что мне делать?

— Не мешать.

— Это я умею хуже всего.

— Уже заметила. Снимайте старые застёжки вот с этих ремней. Правой рукой. Если плечо заболит — говорите.

Роман садится напротив. Первую застёжку мучает пять минут, вторую снимает быстрее. Я распарываю боковой шов, выпускаю запас ткани и собираю лишнее под рукой так, чтобы складка не врезалась при движении. Он подаёт ножницы, записывает фамилии, путает две одинаковые куртки и получает от меня по пальцам.

— У вас совершенно несносный характер, — сообщает он.

— А вы снова пришли.

— Пришёл.

В мастерской тепло. За окном темнеет, машины шуршат по мокрой улице. Мы работаем рядом, иногда соприкасаясь локтями. В этом нет ничего похожего на ту почти случившуюся минуту. И всё же я чувствую её между каждым словом.

Первую куртку заканчиваю к десяти. Роман надевает её поверх рубашки, потому что подходящего дракона рядом нет. Она ему велика, зато по движению видно, где ещё тянет.

— Поднимите обе руки.

Левая останавливается ниже, правая идёт вверх. Боковой шов держится, складка раскрывается правильно.

— Хорошо. Снимайте.

Он остаётся стоять.

— Вера, насчёт вчерашнего…

Я жду.

Роман снимает куртку, тщательно вешает её на плечики, поправляет криво лежащий рукав. Потом осматривает застёжку, которую сам же отпорол.

— Вы опять думаете слишком долго, — говорю я.

— Я пытаюсь не ошибиться.

— Спросите.

Он поднимает глаза.

— Можно вас поцеловать?

Вчера я хотела именно этого вопроса. Сегодня слышу его и вдруг злюсь — на телефон, на плохую форму, на пятнадцать потерянных лет, на мужчину, которому обязательно нужно официальное разрешение даже для собственного желания.

Я обхожу стол, цепляю Романа пальцами за ворот и тяну вниз.

Он явно не ожидал. Я тоже переоценила собственную решительность: в первую секунду мы просто сталкиваемся губами, и его пуговица больно впивается мне в ладонь.

Вот прекрасно. Сейчас ещё извиняться начнём.

Но Роман выдыхает, обнимает меня правой рукой и целует уже сам. Медленно. Так, что я успеваю почувствовать его тёплые пальцы на спине, щекотный край чешуи у щеки, собственное сердце где-то в горле.

Я ослабляю ворот. Он всё равно не отпускает.

Мы задеваемся носами и оба смеёмся. Тихо, прямо в губы. От смеха поцелуй становится ещё ближе, домашнее, будто мы не впервые к этому пришли, а слишком долго ходили вокруг одного стола.

Когда я отстраняюсь, Роман касается лбом моего виска.

— Можно было не спрашивать? — говорит он.

— Вас? Нельзя. Вы бы потом неделю разбирали, правильно ли поняли.

— Две.

— Тем более.

Он улыбается, и я снова тянусь к