Взаимоотношение языка и мышления - Владимир Зиновьевич Панфилов

В этом отношении представляют интерес также случаи так называемой телепатической передачи мыслей.

«Несомненно, – пишет Л.Л. Васильев, – …что телепатически воспринимается именно зрительный образ, а не понятие, не слово, не мысль в точном понимании того, что называется мыслью…

Это значит, что часто употребляемые выражения „передача мысли“, „мысленное внушение“ оказываются неточными. Телепатически могут передаваться только зрительные, реже слуховые образы, чувства, побуждения к действию – то, что И.П. Павлов относил к первой сигнальной системе, а не мысли, связанные со словами, со второй сигнальной системой. Это делает понятным, почему телепатические опыты бывают удачными и в тех случаях, когда, например, индуктором является француз, а перципиентом грек; причем француз не знает ни слова по-гречески, а грек – по-французски» (разрядка автора. – В.П.)[116].

Таким образом, такого рода случаи косвенно также свидетельствуют о том, что язык является необходимым средством осуществления абстрактного обобщенного мышления, но не чувственно-наглядных образов.

В связи с рассматриваемой проблемой далее возникает вопрос, можно ли считать, что единственно возможным средством осуществления абстрактного обобщенного мышления является звуковой язык. И.В. Сталиным было выдвинуто положение о том, что

«звуковой язык и язык слов был всегда единственным языком человеческого общества, способным служить полноценным средством общения людей».

В связи с этим И.В. Сталин далее пишет, что поскольку глухонемые не обладают звуковым языком, у них нет языка вообще

(«коль скоро глухонемые лишены языка, их мысли не могут возникать на базе языкового материала»),

что их мысли, которые тоже носят обобщенный абстрактный характер, как и мысли нормального человека,

«возникают и могут существовать лишь на базе тех образов, восприятий, представлений, которые складываются у них в быту о предметах внешнего мира и их отношениях между собой благодаря чувствам зрения, осязания, вкуса, обоняния»[117].

Таким образом, в работе И.В. Сталина утверждается, что:

1) Звуковой язык является единственно возможной материальной опорой для абстрактной обобщенной мысли.

2) Поскольку глухонемые лишены звукового языка, их абстрактная обобщенная мысль опирается на образы восприятия и представления.

Прежде всего следует заметить, что образы восприятия и представления, которые, по мнению И.В. Сталина, выступают в качестве единственной опоры для абстрактного мышления глухонемых, не могут рассматриваться как язык, так как будучи формами чувственной ступени познания действительности и функционируя на уровне лишь первой сигнальной системы, они не являются знаками. Что касается глухонемых, то они имеют язык, но не звуковой язык, не язык слов, как нормальные люди, а ручной язык, язык жестов. Однако И.В. Сталин считает, что язык жестов, ручной язык,

«это, собственно, не язык, и даже не суррогат языка, а вспомогательное средство с крайне ограниченными средствами, которым пользуется иногда человек для подчеркивания тех или иных моментов в его речи»[118].

Звуковой язык как средство общения, действительно, обладает несомненными преимуществами перед ручным языком, языком жестов. Но, с другой стороны, не приходится отрицать, что язык жестов выполняет у глухонемых те же функции, что и звуковой язык у нормальных людей, т.е. является и средством осуществления абстрактного обобщенного мышления, и средством общения. Следует к тому же отметить, что у многих «первобытных» народов в определенных условиях вместо звукового языка используется ручной язык.

Рассматривая этот вопрос с точки зрения учения И.П. Павлова о языке как функции второй сигнальной системы, важно отметить, что по учению И.П. Павлова сигналами сигналов у нормальных людей являются не только звуковые раздражения, возникающие при воздействии на органы слуха человека слов, произносимых другим человеком, но и кинестезические раздражения, идущие в кору головного мозга от функционирующих органов речи говорящего, а также зрительные раздражения, возникающие при чтении написанных или напечатанных слов.

Очевидно, что с точки зрения характера механизма второй сигнальной системы в качестве сигнала сигналов могут функционировать и другого рода раздражители. Именно с этим мы имеем дело у глухонемых, у которых сигналами сигналов являются кинестезические раздражения, идущие от мускулатуры рук и прежде всего – пальцев, функционирующих при общении глухонемых друг с другом, зрительные раздражения, возникающие при восприятии ручных жестов, а также при чтении, если они обучены этому.

Следует отметить также, что наряду с такими естественными знаковыми системами, как звуковой и спонтанный язык жестов глухонемых, в процессе мышления могут использоваться и другие знаковые системы. Так, например, в процессе математического мышления, по-видимому, большую роль играют всякого рода математические символы[119]. Однако при этом надо иметь в виду, что такого рода искусственные знаковые системы выступают как средство осуществления мышления лишь постольку, поскольку они опираются и являются производными по отношению к естественным языкам.

В связи с рассматриваемой проблемой необходимо также остановиться на том, какую роль играет и в каком виде выступает язык в процессе внутренней речи, во время мышления про себя. Существует мнение, что язык является лишь средством общения, чем и обусловлено наличие в нем материальной стороны. Что же касается внутренней речи, мышления про себя, то оно происходит в чистом виде, без использования языка. Этим самым утверждается независимость процесса мышления от материальных языковых форм и случайный характер связи мышления и материальных языковых форм его выражения в актах речи.

Необходимость материальной стороны языка как средства осуществления мышления отрицается и в связи с пониманием языка как чисто психического явления. Эту последнюю точку зрения наиболее отчетливо сформулировал Ф. Соссюр.

«В то время как речевая деятельность в целом имеет характер разнородный, – писал он, – язык как он нами определен, есть явление по своей природе однородное: эта система знаков, в котором единственно существенным является соединение смысла и акустического образа, причем оба эти элемента знаков в равной мере психичны»[120].

Эта же мысль о психической, идеальной природе языкового знака в целом выражена Ф. Соссюром еще более определенно следующим образом:

«Языковой знак, – пишет он в другом месте, – связывает не вещь и имя, но понятие и акустический образ. Этот последний не есть материальный звук, вещь чисто физическая, но психический отпечаток звука, представление, получаемое нами о нем посредством наших органов чувств: он чувственный образ…»[121].

А.И. Смирницкий, критикуя приведенное выше определение языка, данное Ф. Соссюром, пишет:

«…Не „внешняя“, т.е. настоящая звучащая речь, есть форма, в которой „реализуются звукопредставления“, соответствующие отдельным словам, а, наоборот, „внутренняя речь“ есть такая форма, в которой реальные, физические звучания „заменяются“ их представлениями, их отображениями в сознании»[122].

И далее:

«Итак, основной,