На северо-западных рубежах. Противостояние с Финляндией и Эстонией. 1917-1956 - Михаил Юрьевич Васьков

Про что иное – только: «Дайте пить!»

Рука хватает мысленный кувшин,

И сердце рвётся вдаль хоть до вершин

Далёких гор бежать в мороз, метель,

Срывая дверь со всех её петель!

…А пушки всё палят, палят в ответ,

И водолея посланного нет…

Рыдает раненый на все лады:

– Братишечки, хоть капельку воды…

Сгустились сумерки. Призыв услышан.

Хоть у колодца водолей застыл,

В замёрзший сруб он кровь свою пролил

И лёд вмиг растопил опять под крышу!

И в венах раненых источник бьёт воды,

Что из вечерней вытекла звезды!

…Чуть слышен стон опять, как знак беды:

– Братишечки, воды, воды, воды…

Прощай, Кирвесмяки!

(отрывок)

Был сущий ад над нашей головой,

Клянусь, как будто огненная лава!

Как Высший Суд там, на передовой…

Не нужно чести никакой иной,

И благодарности тупиц, и славы…

Итог я твёрдой подведу рукой.

Сожжённый лес лишь видел боль атаки…

Прощай, край Тайпале, мой дом родной!

Побит, изранен, но живой, живой!

Прощай навеки, хутор Кирвесмяки!

Песнь о Кууярви[1]

Олóнецкой шли мы дорогою,

И сражались не в шутку – всерьёз!

Ветер знойный нам волосы трогал,

Пыли пуд в сапогах каждый нёс.

Опаляло не только нас солнце,

Но и пушки угарным огнём…

Но с упорством, присущим чухонцам,

Шли вперёд мы и ночью, и днём.

Каждый воин давно уж измотан,

А мечтает – лишь только поспать…

И мундиры залиты все пóтом…

Пить! Родник бы скорей увидать!

Чаща леса нас мáнит прохладой —

Там ручьи и разлапистый мох.

Сбросить ношу солдату бы надо,

Чтоб спокойно вздремнуть себе мог…

Но внезапно чтó там увидали?

(Мне не снилось такое во сне!)

Вдруг открылись холмистые дали,

Чудо-озеро спит в тишине…

А в долине сереет деревня

В пышной зелени прямо у вод.

Как из сказки шагнула к нам древней,

Как мечта, коей грезит народ…

Ах, какое бы было нам счастье

Жить у озера там в тишине!

Лунной ночью и ночью ненастной

Вдаль скользить по озёрной волне…

…В том походе нас три было брата.

И тогда мы себе поклялись,

Если будем ещё здесь когда-то,

То споём песнь в честь озера ввысь:

«Холмы Кууярви, луна Кууярви…

И карсикко-ели[2] скелет

На фоне небес силуэт…»

Эта песня нам путь сокращала,

И строка прибавлялась к строке.

Край Карельский она прославляла,

Надо песню и дальше нам петь!

Но – высокая плата за песни…

Ты спроси у карельских холмов,

Было ль время когда-то чудесней,

Рун поэтов, великих певцов?

Что ж, не дал песне быть бесконечной

Злобный рок, ледяной властелин.

В перестрелке ушли братья в вечность

Средь лесистых холмов и долин…

Из троих лишь один я остался.

Навсегда не допет наш куплет…

И потом где бы я ни скитался,

До сих пор утешения нет…

«Холмы Кууярви, луна Кууярви…»

Песнь мою прерывает слеза,

Вновь туманом покрыты глаза…

Глава VI

Московский мир 1940 года: условия, продиктованные Сталиным

13 марта 1940 года Финляндия погрузилась в траур. В знак скорби по погибшим и материальным потерям по всей стране были приспущены государственные флаги, приостановили работу госучреждения. Газеты, печатавшие текст мирного договора с СССР, поместили его в траурные рамки. Патриотически настроенные граждане надевали черное. По щекам многих людей, слушавших радиообращение министра иностранных дел Вяйнё Таннера об окончании войны и крайне тяжелых для финнов условиях мирного соглашения, текли слезы. Некоторые взахлеб рыдали…

«Цену мира спроси у солдат…»

Народ недоумевал: как не побежденная на поле битвы страна может согласиться на такой ультиматум? Как можно добровольно отдать противнику десятину своей территории, включая колыбель финской «самости» – землю Калевалы? Как можно лишить крова и имущества до полумиллиона соотечественников, оставить могилы предков и совсем свежие захоронения солдат, храбро защищавших родину?

Когда на следующий день подписавшая мир финская правительственная делегация во главе с премьер-министром Ристо Рюти возвратилась из Москвы в Хельсинки, город встретил ее холодным молчанием и сосредоточенностью…

В войсках же, напротив, царило радостное возбуждение – зачитывали приказ Верховного главнокомандующего маршала Маннергейма № 34:

«Солдаты прославленной финской армии! – говорилось в приказе. – Между нашей страной и Советской Россией заключен суровый мир, передавший ей почти все поля боев, на которых вы проливали свою кровь во имя всего того, что для нас дорого и свято. Вы не хотели войны, вы любили мир, труд и созидание, но вас вынудили воевать… Более пятнадцати тысяч из вас, ушедших на поле битвы, никогда больше не увидят родного дома, а многие навсегда потеряли способность трудиться. Но и вы наносили чувствительные удары. И если сейчас двести тысяч ваших врагов лежат в сугробах, невидящим взглядом всматриваясь в наше звездное небо, то в этом нет вашей вины. Вы не испытывали к ним ненависти и не желали им ничего плохого. Вы всего лишь следовали жестокому правилу войны: убить или самому быть убитым…»

Приказ Ставки (его потом напечатают все газеты и развесят на стенах всех кирх страны) вторил чувствам солдат. Еще бы – уцелеть в такой мясорубке! Да и верно подметил старый маршал: несмотря на пропаганду по обе стороны фронта, никто не испытывал особой ненависти к противнику, тем более у многих на «той» стороне были родственники, знакомые, сослуживцы, однокашники, ведь всего четверть века назад все жили в одной державе…

Рассказывают, когда в 12.00 по ленинградскому времени (в 11.00 по финляндскому) 13 марта был прекращен огонь, во многих местах финны, не забывшие еще имперского языка, стали кричать в соседние траншеи: «Эй, русские! Войне – конец! Идите к нам мириться и водку пить!». И ведь шли! (Хоть это никогда, понятное дело, у нас не афишировалось.) И