Мой Алтай. В памяти и закоулках воспоминаний - Ли Цзюань

его скитаний наконец позади! Вот он сейчас вбежит во двор, бросится к своей каменной чаше и начнет жадно пить, не ведая, кто ее наполнил. Кем бы ни был этот человек, он за все эти годы никогда не забывал свой дом, как никогда не забывал и его, этого рыжего кота.

Алтайский заповедник. Объект Всемирного наследия ЮНЕСКО «Золотые горы Алтая». Александр Байдуков

Книга 2. В закоулках воспоминаний (2002–2006)

Ханьские дети

В волостном центре Кауту[10] насчитывалось с десяток ханьских детей, то есть детей этнических китайцев. Поскольку в округе в то время не было учебных заведений для ханьцев, школу они не посещали. Старшему было восемь лет, а младшему всего два-три года. Дети постоянно сбивались в ватагу, бегали и хором кричали:

– Госпожа Белая Змея! Я иду![11]

Тот факт, что дети играли в такую игру, был для меня совершенно необъяснимым.

Со временем у Гаоюна, старшего из детей, не осталось другого выбора, кроме как пойти в казахскую начальную школу. Не прошло и двух недель, а он уже мог свободно и без запинки общаться с одноклассниками по-казахски. Его имя приятели изменили на казахский манер – Гаоюнбек («бек» – компонент многих казахских мужских имен). У самого младшего – Наоданя[12] – что ж, хорошее имя – было три старших сестры. Девочкам было семь, пять и четыре, а самому Наоданю два с половиной года. Четверо детей, держась за руки, не спеша переходили дорогу, не обращая внимания на оглушительные гудки проезжавших машин.

В семье Чэнь было трое детей. Старшего звали Чэнь Да (Чэнь Первый), второго – Чэнь Эр (Чэнь Второй), а младшую, девочку – Чэнь Сань (Чэнь Третья), имена их звучали не слишком изящно. Трое детей любили ходить маленькой колонной, выстроившись друг за другом, а первый еще и нес флажок.

Двоим детям из семьи Лю было по семь лет, они родились в один день, месяц и год, но не были близнецами. Девочку по имени Дани удочерили, она появилась на свет на несколько часов раньше, поэтому стала старшей сестрой. Дани была девочкой с крепким здоровьем, очень красивой и высокой. Сын же, напротив, ничем особо не выделялся: невысокий, худой, с тусклыми невыразительными глазами – одним словом, симпатий особых не вызывал. К тому же он постоянно врал и целыми днями жаловался на Дани – то она его ударила, то украла его печенье.

Эти двое были самыми шумными из ханьских детей, слышно их было издалека, их еще не было видно, а уже раздавался оглушительный топот: «Тук-тук-тук! Тук-тук-тук!» Поскольку дети быстро снашивали обувь, отец мастерил ее сам. Он использовал две небольшие деревянные дощечки для подошв, к которым прибивал полоски, вырезанные из автомобильной камеры, что позволяло фиксировать стопы. Дети без особых потерь для семейного бюджета износили не одну пару такой простой и дешевой обуви. Они называли ее «трещотки» – слово очень точное.

В семье Чжао было две девочки: старшая тихая, а младшая – живая и бойкая. Когда отец бил одну из них, кровь из носа текла у обеих, и они громко плакали, глядя друг на друга.

Семья Цзэн, жившая по соседству, как и наша, тоже держала небольшой магазин. Их девочке по имени Линцзы на вид тогда было лет семь-восемь. Она проводила весь день за прилавком, продавая товары, и невероятно быстро считала. В свободное от работы время она, прислонясь к подоконнику, с несчастным видом наблюдала, как другие дети целой оравой играли и озорничали на улице. Иногда она высовывала голову из окна и кричала:

– Госпожа Белая Змея! Я здесь…

Все ханьские дети были из семей китайских торговцев, каждая из них владела магазином, но любимым занятием детворы было покупать вещи в чужих лавках. Группами они бродили от магазина к магазину, зажимая в кулачке мелкие бумажные деньги. Дело заканчивалось тем, что покупали они самые обычные леденцы по цене десять фэней[13] за штуку. А точно такие же леденцы по оптовой цене два фэня за штуку продавались и в магазинах их семей.

Уж не знаю почему, но все любили ходить в магазин девочки Линцзы. Конечно, не из-за дружбы, а потому что как только они туда заходили, то начинали с ней торговаться на повышенных тонах. Кто громче кричал, тот и оказывался правым.

Линцзы умела торговать, но ее мать всё равно ужасно волновалась. Возвращаясь домой, она первым делом проверяла счета.

– Что ты только что продала?

– Фруктовые конфеты. Пять за один мао, а я продала десять за два мао.

– Какие?

– Вон те…

– Ха-ха! Три за мао!

Линцзы молчала, будто в рот воды набрала.

– Ха-ха! Это она только и делает, что продает семье в убыток, уж не знаю, сколько мы потеряли денег! Вот же мерзавка! Кто эти конфеты у тебя купил?

– Дани и ее брат. – Линцзы показала на двух детей, которые, прислонившись к стеклянной стойке, сосали конфеты, хлюпая носами.

– Ха-ха! Пусть вернут, да побыстрее…

Линцзы:

– Слышали? Мама сказала, что эти конфеты продаются по три, а не по пять штук за один мао. А ну-ка, каждый из вас верните мне по две конфеты.

Дани и ее брат переглянулись, медленно вытащили из карманов по две конфеты и передали Линцзы. Какое-то время они всё так же, прислонившись к прилавку, стояли с конфетами в руках и тихонько обсуждали, стоит ли за деньги вернуть оставшиеся. В итоге, так и не вернув, с конфетами во рту ушли, держась за руки и громко топая деревянными подошвами.

Моя мама – мастер разыгрывать детей, а им нравилось попадаться на ее удочку, и ради этого они практически ежедневно забегали к нам домой.

Они называли мою маму бабушка Портниха, а ко мне обращались сестрица Цзюаньцзюань.

Когда мама была в хорошем настроении, она провоцировала детей на шалости, а в плохом – учила их правилам поведения.

Если это были казахские дети, она с энтузиазмом учила их ругаться по-китайски, поэтому многие из них каждую фразу начинали со слов «Черт побери!».

Иногда в хорошую погоду, когда у меня было время, я водила детей поиграть во внутренний двор волостной администрации. Там была довольно большая роща, где росли деревья, кустарники, густая трава, и было много птиц. Я научила их находить мяту и каждому дала понюхать аромат этой с виду неприметной травки.

– Пахнет жвачкой?

– Ого, и правда, как жвачка!

Они всё нюхали и нюхали ее,