Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

«Мать»: «Это должна была быть свободная женщина <…>. Свободная женщина должна была быть женщиной вдумчивой и рассудительной, которая <…> глубоко изучив женские способности <…> проявляла бы свою половую принадлежность <…>. Поиски <…> Матери вовсе не были новшеством Анфантена; задолго до него Сен-Симон, в те времена, когда Огюстен Тьерри был его секретарем, уже попытался найти это <…> чудо <…> и полагал, что обнаружил его в Мадам де Сталь». Она отвергает предложение Сен-Симона стать Мессией человечества (p. 91–93). – «Миссия Матери была сформирована и отправилась в путь. В ней было двенадцать паломников, включая Барро, руководителя экспедиции. Им предстояло пройти весь путь до Константинополя… у них не было денег. Одетые в белое, в знак обета целомудрия, который они дали, покидая Париж, с посохом в руках, они просили милостыню на дорогах во имя Матери. В Бургундии они нанялись на уборку урожая; в Лион они прибыли накануне публичной казни и утром перед эшафотом протестовали против смертной казни. Они прибыли в Марсель и работали матросами на борту торгового судна, первым помощником которого был Гарибальди… Они спали на большом поле мертвых, укрытые кипарисами от утренней росы, бродили по базарам, иногда останавливались и проповедовали веру Сен-Симона, говоря по-французски с турками, которые их не понимали» (p. 94–95). Их арестовывают, отпускают, они решают отправиться на поиски своей Матери на остров Ротума в Тихом океане, но добираются только до Одессы, откуда их отправляют обратно в Турцию. Maxime Du Camp. Souvenirs litteraires [2572].

[U 17а, 2]

«Годиссар, ссылаясь на чрезвычайные усилия памяти и ума, необходимые для досконального изучения этого сорта „товара“ и приобретения умения рассуждать о нем должным образом, „так, чтобы не ударить в грязь лицом“, как говорил он, потребовал компенсации в пятьсот франков за ту неделю, в течение которой он ознакомился с учением Сен-Симона». Годиссар разъезжает по поручению Globe и Journal des enfants [2573]. H. de Balzac. L’illustre Gaudissart. P. 11 [2574].

[U 18, 1]

Континентальный барьер стал, так сказать, первой проверкой сенсимонизма на прочность. Гейне называет Наполеона сенсимонистским императором (Heine. Sämtliche Werke. S. 155 [2575]. – «Французские дела»).

[U 18, 2]

В крое курток, которые застегиваются сзади, угадывается аллюзия на андрогинный идеал школы сенсимонистов. Но можно предположить, что сам Анфантен этого не осознавал.

[U 18, 3]

«Константен Пекёр, противник сенсимонистов, на вопрос, поставленный в 1838 году Академией моральных наук: „Каким может быть <…> влияние… на социальное состояние <…> транспортных средств, которые распространяются в настоящее время <…>?“» «Развитие железных дорог, вместе с тем, что оно будет способствовать общению людей в вагонах, приведет к бурному росту <…> производительной деятельности». Pierre-Maxime Schuhl. Machinisme et philosophie. P. 67 [2576].

[U 18, 4]

Историческое значение железной дороги заключается в том, что она является первым – и, возможно, последним, если не считать больших океанических лайнеров, – средством передвижения, объединяющим массы людей. Дилижанс, автомобиль и аэроплан перевозили путешественников небольшими группами.

[U 18, 5]

«Бесцветная жизнь нашей цивилизации, однообразной, как рельсы железной дороги», – говорит Бальзак. La peau de chagrin. P. 45 [2577].

[U 18, 6]

V

[Конспирация, компаньонаж]

«Во времена Второй империи агентов-провокаторов, часто участвовавших в массовых беспорядках, называли „белыми блузами“». Daniel Halevy. Décadence de la liberté. P. 152 [2578].

[V 1, 1]

«В 1848 году у Луи-Филиппа в Париже вместо девятисот пятидесяти жандармов Карла X была гвардия из трех тысяч человек и полутора тысяч агентов вместо четырехсот. Вторая империя благоволила к полиции и великолепно ее обустроила. Империи она обязана этим огромным зданием, с казармой, крепостью и канцелярией, занимающим центр Сите между Дворцом правосудия и Нотр-Дам и напоминающим, хотя оно и не такое красивое и гораздо больших размеров, дворцы в тосканских городах, где размещались подестаты [2579]». Ibid. P. 150.

[V 1, 2]

«Досье префектуры полиции известны и внушают страх. Когда новый префект вступает в должность, ему приносят его личное дело. Таким образом, щадят только его; ни министры, ни даже президент Республики никогда не читают свои дела, которые хранятся в архивах, куда никто не имеет права заглядывать». Ibid. P. 171–172.

[V 1, 3]

«На обратном пути к Латинскому кварталу между улицей Валь-де-Грас и улицей Аббе-д’Эпе простирался девственный лес улицы д’Анфер. Это был сад старой, заброшенной и разрушенной гостиницы, где росли вперемешку, сплетаясь друг с другом, платаны, сикоморы, каштаны и акации. В центре находился колодец, ведущий в катакомбы. Считалось, что в этом месте обитают привидения: на самом деле, колодец использовался для романтических встреч карбонариев и тайного общества „Помоги себе сам, и небеса помогут тебе“». Dubech – D’Espezel. Histoire de Paris. P. 367 [2580] → Сады и Сена →

[V 1, 4]

«Национальная гвардия – это не шутка. Между войсками короля и восставшим народом буржуазия Парижа с оружием в руках была великой посреднической силой, мудростью нации… С 1830 по 1839 год буржуа национальной гвардии оставили перед баррикадами две тысячи своих людей, и именно благодаря им в большей степени, чем армии, Луи-Филипп смог остаться на троне… Потому ли, что молодые состарились, или потому, что нет ничего, от чего нельзя не устать, но буржуа устали от этой экстравагантной жизни, которая заставляла чулочников и краснодеревщиков каждые полгода брать в руки оружие и стрелять друг в друга. Чулочники, мирные люди, устали раньше краснодеревщиков. Одно это замечание объясняет Февральскую революцию». Ibid. P. 389–391.

[V 1, 5]

Июньское восстание. «Достаточно было выглядеть нищим, чтобы с тобой обращались как с преступником. В те дни было придумано понятие une figure d’insurgé [2581], и любого, кто имел подобную внешность, арестовывали <…>. Национальная гвардия, вероятно, сама и совершила Февральскую революцию, но ей и в голову не приходило называть повстанцами тех, кто боролся против короля. Повстанцами называли только тех, кто <…> восставал против собственности. Поскольку Национальная гвардия <…> „спасала общество“, ей позволялось в те дни делать всё, что только можно, и ни один врач не посмел бы отказать ей в приеме в больницу <…>. Действительно, слепая ярость национальных гвардейцев доходила до того, что они кричали „Молчать!“ больным лихорадкой, которые разговаривали сами с собой в бреду, и убили бы их, если бы им не помешали студенты». Sigmund Engländer. Geschichte der französischen Arbeiter-Associationen. S. 320, 327–328, 327 [2582].

[V 1, 6]

«Само собой разумеется, рабочие ассоциации утратили свои позиции после государственного переворота 2 декабря 1851 года <…>. Все рабочие ассоциации, как те, что получали авансы от государства, так и другие, начали спешно снимать свои вывески, на которых были начертаны символы равенства и слова: „Свобода, равенство, братство“, как будто их ужаснула кровь государственного переворота. После переворота в Париже еще остались рабочие ассоциации, но рабочие уже не осмеливаются пользоваться этим названием… Трудно было бы отыскать эти рабочие ассоциации, поскольку само название больше не встречается не только в городском справочнике, но и на вывесках. После государственного переворота рабочие ассоциации продолжают существовать только как обычные коммерческие компании. Так, бывшая братская ассоциация подмастерьев-каменщиков известна только под названием Bouyer Cohadon & Co., а ассоциация позолотчиков, которая тоже всё еще существует, теперь носит название Dreville, Thibout & Co., и так во всех сохранившихся рабочих ассоциациях – у них есть управляющие, их-то имена и фигурируют в имени компании. <…> После государственного переворота ни одна из них