Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

не приняла в свои ряды ни одного нового члена. К каждому новичку-претенденту относились с большим подозрением. С недоверием относились к каждому визиту клиентов, везде чудилась полиция, и это было тем более оправданно, что полиция сама часто заявлялась официально, под тем или иным предлогом». Ibid. Bd. IV. S. 195, 197–198, 200.

[V 1a, 1]

Относительно Кабе [2583]. «После Февральской революции <…> в документах префектуры Тулузы было обнаружено письмо Гуэнана, делегата или председателя первого Авангарда, который в 1843 году во время Тулузского процесса предложил правительству Луи-Филиппа свои услуги в качестве полицейского агента. Не секрет, что яд шпионажа во Франции проник во все поры, добравшись и до семейной жизни, но то, что полицейский агент, этот отвратительный нарост на теле старого общества, возглавил авангард икарийцев, чтобы, рискуя собственной жизнью, погубить его, вызывало ужас. Впрочем, в Париже случалось видеть полицейских шпионов сражающимися и гибнущими на баррикадах, воздвигнутых против правительства, на чьем содержании они состояли!» Ibid. Bd. 2. S. 159–160. → Утописты →

[V 1a, 2]

«Вместе с созданием пролетарских заговорщических обществ возникла потребность в разделении труда. Заговорщики разделялись на случайных заговорщиков, conspirateurs d’occasion, – т. е. рабочих, которые участвовали в заговорах лишь наряду со своими другими занятиями, которые только посещали сходки и всегда были готовы по приказу главарей явиться на сборный пункт, – и на заговорщиков по профессии, которые посвящали все свои силы заговору и жили этим. <…> Жизненное положение людей этой категории уже предопределяет весь их характер. Участие в пролетарском заговорщическом обществе, разумеется, могло предоставить им крайне ограниченные и ненадежные источники существования. Поэтому заговорщики постоянно вынуждены обращаться к кассе организации. Некоторые из них приходят даже в прямое столкновение с буржуазным обществом и фигурируют в более или менее благопристойном виде перед судом исправительной полиции. Их неустойчивое существование, зависящее иногда более от случая, чем от их деятельности, их беспорядочный образ жизни, при котором постоянными пристанищами являются только кабачки – место встреч заговорщиков, – их неизбежные знакомства со всякого рода подозрительными людьми приводят их в тот круг, который в Париже называют la bohème. Эта демократическая богема пролетарского происхождения <…> состоит либо из рабочих, бросивших свою работу и поэтому разложившихся, либо из субъектов, происходящих из люмпен-пролетариата и перенесших в свое новое существование все распутные нравы, свойственные этому классу. <…> Вся жизнь этих заговорщиков по профессии носит резко выраженный характер богемы. Являясь унтер-офицерами по вербовке заговорщиков, они переходят из одного кабачка в другой, прощупывают настроение рабочих, выискивают необходимых им людей, улещивая, втягивают их в заговор, возлагая расходы за неизбежную при этом выпивку либо на кассу общества, либо на нового приятеля. Вообще говоря, владелец кабачка фактически дает им пристанище. Заговорщик большую часть времени проводит у него; здесь у него происходят свидания с товарищами, с членами его секции, с теми, кого он намерен завербовать; здесь, наконец, происходят тайные собрания секций и главарей секций (групп). В этой постоянной кабацкой атмосфере заговорщик, который и без того, как все парижские пролетарии, очень веселого нрава, превращается вскоре в законченного bambocheur [2584]. Мрачный заговорщик, обнаруживающий в тайных заседаниях спартанскую строгость нравов, вдруг смягчается и становится известным повсюду завсегдатаем, который понимает толк в вине и в женщинах. Это кабацкое веселье усиливается еще постоянными опасностями, которым подвергается заговорщик; он может каждую минуту быть призванным на баррикады и там погибнуть; на каждом шагу полиция ставит ему западни, грозящие тюрьмой или даже каторгой. <…> В то же время привычка к опасности делает его в высшей степени равнодушным к жизни и свободе. В тюрьме он чувствует себя так же дома, как в кабачке. Каждый день он ожидает приказа к выступлению. Отчаянная, безрассудная смелость, характеризующая все парижские восстания, вносится в них именно этими старыми заговорщиками по профессии, hommes de coup de main [2585]. Это они строят первые баррикады и командуют ими, они организуют сопротивление, нападение на оружейные лавки, реквизицию оружия и боеприпасов в частных домах, они осуществляют во время восстания те безумно-дерзкие действия, которые так часто приводят в замешательство правительственную партию. Одним словом, они – офицеры восстания. Само собой разумеется, что эти заговорщики не довольствуются тем, чтобы вообще организовать революционный пролетариат. Их дело заключается как раз в том, чтобы опережать процесс революционного развития, искусственно гнать его к кризису, делать революцию экспромтом, без наличия необходимых для нее условий. Единственным условием революции является для них надлежащая организация их заговора. Они – алхимики революции и целиком разделяют превратность представлений, ограниченность навязчивых идей прежних алхимиков. Они увлекаются изобретениями, которые должны сотворить революционные чудеса: зажигательными бомбами, разрушительными машинами магического действия, мятежами, которые должны подействовать тем чудотворнее и поразительнее, чем меньше имеется для них разумных оснований. Занятые сочинением подобных проектов, они преследуют только одну ближайшую цель – низвержение существующего правительства, и глубочайшим образом презирают просвещение рабочих относительно их классовых интересов, просвещение, носящее более теоретический характер. Этим объясняется их не пролетарская, а чисто плебейская неприязнь к habits noirs [2586], более или менее образованным людям, представляющим эту сторону движения; но так как последние являются официальными представителями партии, то заговорщики никогда не могут стать совершенно независимыми от них. Время от времени habits noirs должны служить им также денежным источником. Впрочем, ясно, что заговорщики должны волей-неволей следовать за развитием революционной партии. Главной характерной чертой в жизни заговорщиков является их борьба с полицией, по отношению к которой они находятся в таком же положении, как воры и проститутки». Ранее в этой же статье, со ссылкой на отчет Шеню о Люсьене Делаоде, говорится: «Мы видим, как куперовский шпион превращается в политически проституированного субъекта самого низкого сорта, который поджидает на улице в дождливую погоду зауряднейшего officier de paix [2587] для получения своего cadeau» [2588]. «Во время одного из моих ночных путешествий, – рассказывает Шеню, – я заметил Делаода, прогуливавшегося взад и вперед по набережной Вольтера. Дождь лил как из ведра, и это обстоятельство заставило меня задуматься. Не черпает ли этот милейший Делаод также из кассы тайных фондов? Но я вспомнил его песни, его прекрасные строфы об Ирландии и Польше и в особенности написанные им для газеты „Реформ“ резкие статьи» (между тем как г-н Делаод старается выставить себя человеком, который смягчал тон „Реформ“). – „Добрый вечер, Делаод, что ты, черт возьми, делаешь здесь в такой час и в такую ужасную погоду? – Я жду здесь одного бездельника, который должен мне деньги, и так как он каждый вечер проходит здесь в этот час, то он мне уплатит, или…“ – и он сильно ударил палкой по ограде набережной. Делаод старается избавиться от него <…>. Шеню удаляется в противоположную сторону, но только для того, чтобы спрятаться под арками Института <…>. „Спустя четверть часа я заметил карету с двумя маленькими зелеными фонарями. <…> Она остановилась на углу улицы Вьёз-Огюстен. Из нее вышел человек; Делаод прямо подошел к нему, они поговорили с минуту, и я видел, как Делаод сделал движение человека, прячущего деньги в карман“». Karl Marx und Friedrich Engels. Besprechung von Chenu: Les conspirateurs. Paris, 1850; de la Hodde: La naissance de la République. Paris, 1850. Перепечатка из Neue Rundschau Zeitung в Die Neue Zeit. S. 555–556, 552, 551 [2589].

[V 2; V 2a]

Рабочие в 1848 году и Великая революция: «Хотя они и страдали от условий, вызванных революцией, они не винили ее в своих несчастьях. Они полагали, что революция не принесла счастья массам, потому что интриганы извратили ее основополагающий принцип. По их мнению, Великая революция была сама по себе благом, а человеческие страдания могли быть устранены, только если решиться на новый 1793 год. Поэтому они с подозрением отвернулись от социалистов и увлеклись буржуазными республиканцами, которые замышляли установить республику