961 час в Бейруте (и 321 блюдо, которое их сопровождало) - Рёко Секигути

нашей жизни. Раньше набережная была усажена плакучими ивами, а не пальмами. И хотя сама набережная осталась, мы перестали ее узнавать. И мы ностальгируем тем сильнее, чем неопределеннее представляется завтрашний день.

Какие вехи останутся в Бейруте через десять лет?» Когда знаешь, что квартал, в котором ты провел детство, никак не изменился, можно не думать о нем постоянно. Ностальгия возникает, когда ты не знаешь, в какой момент он исчезнет, и это не выходит у тебя из головы.

161

Кому какое прошлое нужно?

Хала добавляет: «Знаешь, есть люди, которые думают: „Надоела нам ваша ностальгия“. Они хотят от нее избавиться». Я понимаю, что некоторые стараются наживаться на сносе ветхих зданий. Но кто – хоть богатый, хоть бедный, хоть млад, хоть стар – сможет жить без своего прошлого?

Великолепные города Сирии, такие как Дамаск или Алеппо, уничтожили из-за гражданской войны. Но здесь, в Бейруте, вековая история города стирается тихо, без видимых жертв, но ценой сотен разбитых сердец.

162

Как рождается ностальгия

Ностальгия в этой стране так осязаема не только из-за событий прошлого, но и потому, что здесь до сих пор существует огромная зарубежная диаспора. Речь не о тех, кому совсем нечего терять, а о людях, которым пришлось многое оставить за спиной и всё же уехать: у них рождается сожаление об утраченном, то есть – ностальгия.

163

Исчезающие следы

Еще во время первого посещения Бейрута мне в глаза бросился яркий контраст между разрушенными зданиями, послевоенными руинами и новенькими домами. Тогда мне скорее симпатизировали те, кто хочет перевернуть страницу истории. Да и кто смог бы выдержать постоянно стоящие перед глазами следы собственной трагедии?

Но в этот раз я больше склоняюсь к сохранению следов истории. Может, просто в первый мой приезд, в 2004–2005 годах, здесь еще были видны остатки прошлого, которые теперь, пятнадцать лет спустя, полностью уничтожены? Или потому что меня окружают друзья, полагающие, что необходимо сохранить коллективную память? Или потому что, хотя ситуация в стране по-прежнему напряженная, война уже давно позади, и теперь, когда раны на зданиях кажутся не такими «кровоточащими», смотреть на них получается уже более отрешенно?

164

Двойное исчезновение

Сложность в том, что у города никогда нет какого-то одного образа. Снимки военной фотохроники настолько жестоки, что нам понятно желание людей стереть все следы и смотреть лишь в будущее. Можно проникнуться болью постоянных и неизбежных напоминаний о той эпохе. Сравнивая пожелтевшие снимки с современными улицами, испытываешь слабую надежду, что даже такие потери можно восстановить.

Тем не менее в ходе реконструкции стираются и другие следы – следы старого города: об этом мне рассказывают многие друзья. Здания, пережившие войну, – следы «прежнего» города, воспоминания о Бейруте, в котором жили их предки, память о его древнем арабском прошлом, – тоже исчезли.

Чувствуется, что эту реновацию и вообще метаморфозы, какие столичные города претерпевают с войной или без нее, – на Токио, например, они обрушились сразу после войны, а затем заново в 1960–1980-е годы, – в Бейруте пережили как трагедию, тем более что город не слишком велик. Само его пространство, стирая собственное прошлое, оставляет для жителей моменты недосказанности.

165

Национальный спорт

Я чувствую присутствие пусть не цензуры, но запретных тем. Одновременно с этим бейрутцы непрерывно рассказывают мне о военном времени. Даже если я говорю, что приехала сюда писать «кулинарную» книгу, некоторые эпизоды их историй неизменно возвращают нас в ту эпоху. Одна подруга заявляет: «Это нормально! Говорить о войне – наш национальный спорт». Разговоры о войне через призму кулинарии, наверное, являются способом рассказать о ней, избегая умолчаний. Иногда слова, уже готовые слететь с уст, вдруг запираются, повисают в безмолвии, поскольку губы тех, кто собирался их произнести, смыкаются, не успев издать ни звука. Множество историй возникает и исчезает, как сонм призраков, мы пытаемся их ухватить или, наоборот, пропускаем сквозь пальцы.

166

Раскол между поколениями

Тем, кто рассказывает мне о прошлом этого города, от тридцати пяти до шестидесяти лет.

Во время катастрофы даже несколько лет возрастной разницы могут иметь решающее значение для восприятия одного и того же события. Но все сходятся на пропасти, что разверзлась между поколением, пережившим войну, и молодежью, родившейся после.

Где бы ты ни был, можно поделить людей на две категории: тех, кто познал войну, и тех, кому повезло ее не застать.

167

Амнезия

Я разговариваю с Саэко, преподавательницей женского университета в Токио. Она рассуждает: «Моим студенткам во время тройной катастрофы 11 марта 2011 года было по восемь лет, на момент Чернобыля они даже не родились. Вероятно, они живут в совсем иной реальности, нежели наше поколение, пережившее настоящий ужас от взрыва атомной электростанции и новостей о зараженной воде, преспокойно сливаемой в море, или о загрязненной почве, срезанной на садовых участках и возделываемых полях».

168

Миражи

Каким молодые жители Бейрута воспринимают свой город? Видят ли они в разрушенных домах пласты истории, или только остатки старых конструкций, которые надо снести и построить на их месте что-то новое?

Быть может, они ощущают вокруг лишь бесконечную ностальгию, как я, когда еще не знала города? Встречают ли они миражи прошлого в рассказах старшего поколения, на старых снимках, сохранившихся в их домах (если только они уцелели)? В фильмах, в произведениях искусства? Если не слова, то, может, хотя бы эти немые образы передадут, расскажут им часть их прошлого?

169

Молчание

Трагедии порождают недосказанность не потому, что они жестоки; они тем и жестоки, что порождают эти недомолвки, умолчания, табу. Молчание создает болезненное ощущение, которое порой передается из поколения в поколение вместе с забывчивостью тех, кого эти события не коснулись. Какова бы ни была природа катастрофы, каковы бы ни были ее последствия, молчание – вот квинтэссенция любой трагедии, любого несчастья.

170

Расплавленные стаканы

Я отправляюсь в Национальный музей, чтобы посмотреть на один экспонат. С моей первой поездки в Бейрут я всё время вспоминаю расплавленные стаканы, которые там выставлены.

Пояснительная табличка сообщает, что во время войны коллекцию музея – и эти стаканы тоже – поместили в укрытие, но, в отличие от предметов, сделанных из других материалов, стекло не выдержало высокой температуры, вызванной разрывом снарядов.