Поэзия древних тюрков VI-XII веков - Коллектив авторов

Но драгоценней рубинов — могучий герой мой, Бог мой.

Твердый алмаз, говорят, никогда не острят —

твердый алмаз без заточки остер, говорят.

Но ведь алмаза острее ты, мудрый, могучий, свет мой.

Но и алмаза острее — мой свет животворный, слон мой.

Солнцеподобный, как Бог, мой боец, мой мудрец —

солнца светлее, как Бог, мой мудрец, мой боец.

Вечный, прекрасный, мой Бог Благородный мне дан —

вечнопрекрасный и недостижимый бурхан[230].

Пратьяя-Шри

С ПОЧТЕНИЕМ СКЛОНЯЮСЬ ПЕРЕД БЛАГОДАТЬЮ ДОБРОДЕТЕЛИ МУДРОСТИ[231]

Перед тобою, безгрешная мудрость благая,

перед тобою, бурханами[232] всеми воспетой,

перед тобою, недостижимо-желанной,

перегибаюсь в поклоне, исполнен почтенья.

Ты, словно небо, чиста, вознесясь над страстями,

ты бестелесна всегда, неохватна словами,

ты непостижна для взора, но можешь являться

ты не любому из смертных, а — чистым бурханам.

Мой ли избранник, высокого ранга достойный,

мой ли бурхан, почитанья и славы достойный,

может быть, очень различны, но так отличаться

Может лишь светлая лунность от лунного Бога.

Корень познанья священного, мать наша мудрость[233],

Кое-кому удавалось в глубины твои забираться;

коль добирался, то было благое познанье

коротко: мудрость всегда оставалась бездонной.

Тот, кто сердечен, бесхитростен и любознатен,

тот, кто за мудростью понаблюдать согласится,

тоже откроет сокрытое и причастится

точному знанью и пользе — высокому сиддхи[234].

Высших бурханов, которые мир посещают,

выйдя на круги добра, и другим помогают,

высшая мудрость лелеет, ко всем милосердна:

вызванных к жизни приумножает и холит.

Будет ли знать нам дано, сколько новых бурханов,

будучи матерью им, ты явишь нам, о мудрость?

Будучи выше, яснее и чище всех прочих,

будишь высокое в душах и всем ты желанна.

Нет у тебя ни изъяна, ведь ты безгреховна —

не от луны ли и звезд родилась ты, о мудрость?

Неисчислимо у нас добродетелей, все же

нет среди них выше мудрости и достославней.

Если в сообществе равных один будет выше,

если он в главном отличен, то всенепременно

единороден и в малом: в чертах и в оттенках, —

есть толкованье об этом у высших бурханов.

Как от лучей Бога Солнца, тепла и сиянья,

каждая тает снежинка и льдинка, вот так же,

кажется, беды и горе нас могут оставить,

как лишь родитель наш мудрость могущество явит.

Ты устрашаешь глупца и невежду, о мудрость.

Ты нерадивых и праздных караешь, о мудрость.

Ты отрешившимся радость даруешь, о мудрость.

Ты умудренным покой посылаешь, о мудрость.

Без твоего безразличия, мать моя мудрость,

без отрешенья от низких страстей и желаний

бедный умом не способен познать благодати:

бесперерывной надеждой он с вечностью связан.

Ни из чего, ниоткуда придя, зародился,

не для кого-то навечно средь нас утвердился,

непостижимый, бессмертный родитель наш мудрость, —

не для того, чтоб прислуживать мудрым, явился.

В облике явном никто тебя, мудрость, не видел,

воображению разве лишь можешь предстать ты;

вооруженные мыслью о мудрости тоже спасутся, —

вот в чем твоя бесконечная благость, о мудрость.

Одушевленные, видя, в тебя проникают,

оком не видя, другие к тебе приникают.

О Божество мое, те и другие внимают

опыту мудрости — воздух свободы вдыхают.

Мудрость, ты редкостна, сладостна и благодатна.

Мудрость, ты вечно сильна, глубока, неохватна.

Мудрость, ты — благо, и слава твоя незакатна.

Мудрый тебя добродетелью высшей считает.

Точно известно: спасение — в знанье неложном.

Только лишь став благородным бурханом, возможно

то, что иным недоступно: достичь благодати,

то, что другим непосильно: быть людям опорой.

Ставши опорой речам, чародейству подобным,

станут бурханы нести всем живущим на свете,

старым и малым, волшебную проповедь знанья.

Станут ли их понимать — это даже не важно.

Так как, о мудрость, ты цвета и форм не имеешь,

так как немало уж сказано, что ты имеешь,

так как сама никогда ты поддержки не просишь,

таинства, силу твои кто решится восславить?

Славными, полными звуков волшебных стихами,

славными, полными высшего смысла словами

сладко иному воспеть тебя, мать моя мудрость.

Слабый, дарю тебе это лишь стихотворенье...

От моего восхваления мудрости выйдут

одушевленные в путь, чтоб искать совершенства.

Очень хочу, чтобы мост добродетели вел их

от суеты к благодати — пусть цели достигнут!

Перед мудрейшим Нагарджуной[235] я преклоняюсь:

первым он нам по-арийски[236] в своей «Нирвикальпе»[237]

передал эти заветы, что нынче стараюсь

переложить я, Пратьяя-Шри, тоже стихами.

Перед талантом наставника низко склоняясь,

передавая грядущим векам эти строки,

переиначить не смея, я, Асыг-тутунг[238], лишь

переписал, ради славы поэта стараясь.

Неизвестный автор

«В ТАКИХ МЕСТАХ»[239]

Среди распадков и ущелий, объединенных кругом гор,

среди покойных рощ тенистых и, уж конечно, посреди

сребристых кущей можевела, под сенью сладостною их,

Среди ручьев — у вод их светлых, вблизи неугомонных вод,

среди прохладных рощ, где птицы порхают и поют в ветвях,

слетевшись без боязни, надо всем избранным спешить туда,

сходиться надо, не завися от жизни бренной и пустой, —

сбираться надо в этих, вот в таких местах!

В глубинных складках потаенных прижавшихся друг к другу гор,

в старинных, ну а лучше в