Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

к нам домой, мы обедали, болтали, гуляли по Петропавловску и всячески развлекались, но скромно: пиво ему было нельзя. И тут Костя, видимо, в порыве благодарности, говорит: «У тебя есть свободный простенок между коридором и кухней, давай я сделаю тебе картину на ДСП». Звучало неожиданно, потому что мало кто из нас знал или мог откуда-нибудь узнать о степени величия Кости как художника. Интернета-то не было. В общем, пришлось мягко соскочить с темы.

Многие последние десятилетия Константин Звездочетов является одним из самых ярких авторов московского концептуализма и одним из самых хорошо оплачиваемых на Западе художников. Так что, может, и не надо было соскакивать с темы.

Мозаика работы Константина Звездочетова в солдатской столовой в Камчатском автобате – вот сколько она могла бы стоить? Трудно представить. Еще трудней понять, как ее оттуда можно было бы увезти. Вот та же шутка случилась бы и с моим простенком, расписанным Костей. И фреска, скорей всего, уже погибла бы, да и простенок уже давно кто-нибудь закрасил бы неприметной советской краской.

Так что ссыльному по имени Константин Викторович Звездочетов, старшине автобата, не удалось оставить культурный след на ландшафте искусств в Петропавловске-Камчатском.

А жаль.

На общий высокий интеллектуальный фон сильно влияли и другие люди: молодые и не очень ученые из Института вулканологии. Люди, с которыми все мечтали дружить. Потому что они видели Камчатку такой, какой ее мало кто мог увидеть из простых смертных. Они подолгу бывали там, где человек просто не бывает никогда. Они смотрели огнедышащим горам прямо в пасть. (Звучит как плохой очерк в газете «Камчатская правда», простите, извините).

Насчет институтов – здесь мы расстаемся с моей школой № 19, которой больше не существует. Как и поселка Чапаевка, потому что легендарные чапаевцы оттуда выведены полностью.

* * *

Самый простой ответ на вопрос «что делать» для офицерских сыновей – это военное училище. Пойти по стопам. Так в некотором смысле легче всего. Когда ты всю жизнь с детства живешь в воинской части, то знаешь, в принципе, что тебя ждет во взрослой жизни, и решаешь для себя – подходит это для тебя или нет. Более того, тебе некомфортно выходить из этого круга, из этой атмосферы. Ведь ребенок адаптируется ко всему и из всего собирает вокруг себя «дом». При этом у тебя нет и не может быть такого понятия как «отчий дом». Потому что ты живешь в доме Министерства обороны. И существует жесткая ротация личного состава по частям. Три-четыре года на одном месте, потом тебя вместе с семьей переводят. Поэтому дети военных, они примерно как американские дети – привычные скитаться вместе с родителями по новым местам – где есть служба, там и живем.

Поэтому «дом» – это здесь и сейчас. В занесенной по самую крышу снегом коробке. В полутьме включаешь военный приемник с шагом шкалы один герц и слушаешь огромный мир вокруг. Очень близкий, очень отчетливый голос просто произносит числа, группами по пять: 82890, 13680, 93444, 14786, 62134 и так далее в течение нескольких минут. Потом пауза. Потом все повторяется. Заходит отец. Пап, а что это? Отец убедительно: да, наверное, геологи. Я продолжаю скроллинг, у меня-то главное – найти побольше музыки в эфире. Никакого «Радио Люксембург» до нас не добивает, равно как и Би-Би-Си с его Севой Новгородцевым, которым так увлекались наши ровесники в западной части страны. Кстати, я потом заметил, что у тех, кто вырос на музыкальных передачах перебежчика Новгородцева, были большие проблемы с музыкальным вкусом. Или просто со вкусом по жизни.

Но меня в полумраке комнаты гипнотизируют эти группы цифр, в которых нет никакого смысла, которые передаются неизвестно откуда неизвестно куда, неизвестно с какой целью. Вполне возможно, что это квинтэссенция всей военной службы на Севере, с его, как кажется, бессмысленными гигантскими масштабами, где цель происходящего кристаллизуется только с повторением одних и тех же уставных действий. В ожидании чего-то большого, что может обрушиться на всех буквально в любую минуту, но не сегодня.

Однако спустя много лет перед интересующимися и пытливыми встали во весь рост загадочные и слегка пугающие «номерные радиостанции». Передачи зашифрованных сообщений, которые могут слушать все – буквально в любом углу Земли на бытовом радиоприемнике.

Но только один-единственный человек (или группа товарищей) может расшифровать, про что идет речь. Идеальная разведывательно-шпионская коммуникация. Используется с послевоенных времен всеми сторонами. И самое смешное, что никто лучше и безопасней ничего не придумал. Это гипнотизирует тысячи людей по всему свету. Существуют сайты, которые отслеживают все источники, публикуют самые точные данные, конспектируют передачи. Но только одного никто не может сделать десятилетиями – понять, что именно заключено в передаче и кому она предназначена. Существует даже отдельный проект, который собрал на компакт-дисках «классические» номерные радиостанции и их звуки – пугающие позывные, нездешние голоса… это покруче, чем мифология Розуэлла и прочего НЛО. Из проекта Conet рок-музыканты черпают сэмплы для своих песен. Даже такие музыканты, как Kronos Quartet или Stereolab. И все равно никто ничего не понимает. Это все очень сюрреалистично. 82890, 13680, 93444, 14786, 62134.

Это как 2–12–85–06. Но нет.

Cудя по спутниковым снимкам, первое, что уничтожили при расформировании нашей части, которую мы называли нашим домом, был небольшой передающий центр в лесу. Куда нас, детей, вообще не пускали даже близко.

Зато можно было попасть в главное техническое здание, где все несли вахту. Где моряки сидели в наушниках, слегка сдвинутых с уха – если цеплять наушники конкретно на уши, то уже после первой вахты уши у тебя просто отвалятся. Плюс защита от громких разрядов.

Внутри, среди радиоаппаратуры, было просто прекрасно. Особенно – запах нагретых радиоламп и цинка с медью. Стойки с универсальными аппаратами. Потом отработанные лампы валялись на свалке и можно было разобраться в их типах. Особенно если под рукой был журнал «Радио». Так вот, часть этих советских военных ламп с ламповых военных заводов до сих пор – самые востребованные лампы в музыкальном усилении. Эрик Клэптон до сих пор пользуется в своих усилках. И Джимми Пейдж. И на китайские копии отказываются переходить.

И, конечно, запах канифоли. Ведь военную технику надо было чинить.

Я с детства умею читать и паять радиосхемы, но не делаю этого. Если что-то случается с моим ламповым звукоусилением (примерно как у Клэптона, только поновее и с китайскими лампами), я посмотрю-посмотрю, что там могло случиться в цепи, да и вызову профессионала. И тем более никогда не полезу паяльником