Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

Вот запашок рыбной муки – это да.

На муку пускали так называемую «техническую» рыбу, мукой кормили скот и птицу. Поэтому, как я и говорил, вкус свиней и кур был примерно нивелирован до рыбного. С технической рыбой, под которой подразумевался минтай (он же «митька синеглазый»), получилось довольно занимательно. Нас, естественно, учили в институте с 1975 года, что минтая человеку есть нельзя, но ближе к защите диплома он вдруг стал «ценной пищевой породой». Это как-то совершенно случайно совпало с уменьшением количества еды в стране, с установлением в 1976-м обязательного «рыбного дня» в столовых и прочими переменами.

Однажды на заводе мы ремонтировали большой морозильный траулер, на котором был мукомольный цех. Открываем дверь, и чувствую, что кто-то меня ударил лопатой в лицо. Но нет, не лопата и даже не огнетушитель – это запах. Запах рыбной муки, которую тут мололи весь рейс – пять месяцев. А так да – ценная пищевая порода.

Пока мы мило беседуем о браконьерстве, которое априори является аматерским и чаще всего преступным предприятием, на наших глазах и на нашей же памяти под давлением государственного легального промысла исчезали целые виды рыб. В 60-х стала исчезать рыба «угольная» – с черной кожей, без видимых чешуек и потому очень ценимая для копчения. История жупановского стада селедки трагична, как «Макбет» Шекспира. Это была лучшая селедка от Анадыря до города Вик, что в Шотландии, откуда ее поставляли в царскую Россию. И ее, жупановскую, выгребли практически всю.

Сегодня идут разговоры о ловле «олюторской» селедки и о том, что это якобы та самая «жупановская», но все это отдает маркетингом. Тут надо выйти в море, чтобы самому все понять. Руки-то помнят рейсы «на ивася», о котором никто раньше не слышал и который должен был смягчить уход высококачественной селедки с рынка.

Несколько лет люди просто стеной стояли в своих предубеждениях против так называемой «сельди-иваси». Во-первых, так себе она «сельдь». Скорей – сардина. И этого, пожалуй, хватит.

«Плыла селедка в океане, Вертя селедочным хвостом, Друзья селедку звали Таня, Но, впрочем, песня не о том». Да, это песня дуэта «Иваси», то есть бардов Иващенко и Герасимова. Только не спрашивайте, откуда и почему. Ответ на это только один – Сталина Соломоновна Мишталь. Вся эта бездна юмора и водопад художественного вкуса. Просто некоторые вещи невозможно ни забыть, ни развидеть. Селедка Таня.

Когда продовольственный дефицит нарастал, нарастало и напряжение в рыбной отрасли. Камчатские суда уходили все дальше в океан, время от времени возникали совершенно новые породы рыбы на прилавках. Многие из них носили экзотические названия, но отдельно взятые породы, на которых нацеливались десятки больших морозильных траулеров, как появлялись, так и исчезали, потому что просто заканчивались.

История престипомы, чье название – источник бесхитростных массовых шуток – такая же печальная, как история жупановского стада. Лимонелла (какое шикарное название) – тоже закончилась довольно быстро. Не будем путать с лимончелло. Тут нам подбрасывают, что лимонелла все еще водится в Беринговом и Баренцевом. Но вы когда в последний раз видели ее на тарелке? То-то и оно.

И было таких жертв массового лова довольно много. Все по одной схеме. При этом за изучение и планирование вылова, на Камчатке в частности, отвечало некое ТИНРО, филиал которого имелся в Петропавловске. Мониторинг запасов – тоже на их плечах. Но базовое научное учреждение – одно из самых старых и солидных во Владивостоке еще с 1928 года. Никого не хочется обижать – работают целые коллективы прекрасных ученых, которые болеют за свое дело. Тогда отчего мы наблюдаем парад выбитых пород? Никто не ответит.

Минутка туристического промо. Есть такая рыба – хариус. И, строго говоря, она тоже лосось. Такой лосось с парусом – у него огромный спинной плавник, ни дать ни взять натурально парус. И он тоже водится на Камчатке. В некоторых реках и в части залива Шелихова, по охотоморскому побережью Магаданской области – Парень, Яня, Тауй и Гижига. Та самая Гижига, по имени которой назывался минный заградитель, на котором ходил штурманом мой отец. Это только кажется, что Север огромный и непознаваемый, но потом оказывается, что всюду знаки и связи.

Хариус вкусный, но, слава богу, промышленного значения не имеет, и его ловят любители с туристами. «Рекреационная ловля хариуса». Хорошее название для пьесы – ничем не хуже, чем «Кавказский меловой круг».

Но вот с навагой не очень хорошо получилось. Ее давали нашим офицерам на паек замороженными блоками. Как и треску. И это было ужас как невкусно. Но на деле навага ничуть не хуже распиаренной питерской корюшки. Главное, чтобы она была (как и все остальное) свежей. Тогда и треска оказывается очень вкусной рыбой. Только не надо делать из нее Bacalao. Вот это – натуральная португальская жесть. И по фактуре – жесть (вроде той, которой обивали сараи), и по вкусу – жесть, только очень пересоленая.

С промысловой рыбой нам предстояло познакомиться поближе в институте. Однако с первых дней ты поутру знакомился прежде всего с пивом. Точнее с ароматом сусла – потому что через дорогу от второго корпуса института на Комсомольской площади стоял тот самый пивзавод, который делал то самое пиво.

«То самое», потому что камчатское пиво считалось топовым из-за грамотной подготовки местного производства ленинградскими специалистами в сочетании с очень вкусной водой. Естественно, это было «Жигулевское». Но оно было хорошее. По сравнению с тем, что производилось в разных советских городах «на материке». Аромат производственного цикла пивзавода с утра наполнял всю площадь и проникал в аудитории института. Бодрое такое утро.

Наш институт выпускал судомехаников (это типа я), судоводителей, технологов пищевых производств (там были даже девушки). Учиться было одно удовольствие. Во-первых, нам разрешали носить наши морские кителя с якорями вместо погон в сочетании с джинсами. Да были у нас джинсы, были. У кого американские, у кого японские. Ну кто же знал, что с 2000-х годов японские джинсы станут топовыми брендами в мире (да и по цене тоже). При этом ничего подобного не поступало непосредственно через наш порт. И разговоры: «а-а, ну понятно, у вас же рядом Япония» – не работают. Порт наглухо режимный и закрытый. Мало кто ходил «в загранку», и то по большей части на ремонт. Все такое типа джинсов или пластинок – только через «материк». Никакой такой фарцовки у нас не было.

А самое лучшее было, когда на какой-нибудь паре староста группы оглядывал тяжелым взором помещение и говорил: «Ну отметим,