Вожатый из 90-х - 5 - Валерий Александрович Гуров

показал второй лист. На нём действительно был человек, державший над головой огромный зонт. Под куполом столпились несколько маленьких фигур. Дождь Даня изобразил длинными косыми линиями. За пределами зонта бумага почти полностью почернела от штриховки.

— Он спросил, кто этот человек, — сказал Даня. — Я ответил, что не знаю: чё сказали нарисовать, то и нарисовал. Потом он уточнил, почему остальные сами зонты не взяли.

— И что ты сказал? — спросила Элеонора.

— У них зонтов нет. Он сказал, что можно было нарисовать. Я ответил, что он просил нарисовать один зонт.

На лице Элеоноры мелькнула улыбка. Я тоже с трудом удержался. Ярцев, похоже, рассчитывал получить символ зависимости, а Даня упрямо придерживался технического задания. Но, строго говоря, техническое задание было такое, что психологических выводов можно наделать целую кучу.

— Потом он начал про Глеба и Романа Михалыча втирать.

Даня снова посмотрел в мою сторону. Я молчал, давая ему самому выбрать, продолжать ли рассказ.

— Спросил, кого я сильнее боюсь разочаровать — Романа Михалыча или Глеба. Я сказал, что никого. Он ответил, что надо выбрать хотя бы одного.

— А ты? — спросила Элеонора.

— Ещё раз сказал, что никого. Тогда он спросил, кто у нас первым наказывает нарушителей.

Пашка перестал болтать ногой. Стас поднял голову и посмотрел на Даню.

— Я объяснил, что мы сами разбираемся, если кто-то что-то натворил, — продолжил пацан. — Он записал и спросил: «Значит, Глеб следит за дисциплиной, пока Романа Михайловича рядом нет?»

— И что ты ответил? — спросила Элеонора.

— Что он опять говорит про другое. Мы вместе разбираемся. Глеб может сказать первым, остальные тоже говорят.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается знакомое раздражение. Вопросы Ярцева были устроены просто. Любой ответ вёл туда, куда ему требовалось. Назовёт Даня Глеба — получат подтверждение существования заместителя. Откажется выбирать — запишут сопротивление, закрытость или страх перед лидером. Попытается объяснить отношения внутри группы — из каждого слова вытащат удобную формулировку.

При таком разговоре пацан постепенно уставал исправлять психолога. Через десять одинаковых вопросов он либо соглашался, либо начинал злиться. Согласие шло в заключение как признание. Злость превращалась в показатель тревожности.

— Потом он ещё спросил… — начал Даня.

Я поднял ладонь.

— Мне ничего пересказывать не надо. Особенно сейчас.

Даня осёкся и развёл руками.

— Ты всё сделал правильно, — добавил я.

Я слегка хлопнул его по плечу и сразу убрал руку. В другом месте такой жест ничего бы не значил. Здесь Кирилл при желании мог представить его тайным сигналом, передачей указаний и ещё чёрт знает чем.

Даня ушёл, а Элеонора посмотрела на часы и глубоко вдохнула. Её время стояло следующим. За дверью снова зашуршали бумаги, затем мужской голос позвал:

— Элеонора, можете заходить.

Она поправила волосы, бросила на меня быстрый взгляд и взялась за ручку.

— Пожелай удачи.

Физручка открыла дверь и вошла в мой кабинет. Дверь за Элеонорой прикрылась, однако до конца в косяк так и не вошла. Старый язычок замка уже давно заедал, и дверь приходилось либо сильно тянуть на себя, либо толкать плечом. Элеонора об этом забыла, а Ярцев, похоже, ещё не успел познакомиться со всеми особенностями моего кабинета.

Между дверью и косяком осталась узкая щель.

Я сел на освободившийся стул возле окна и посмотрел на часы. До моей консультации оставалось двенадцать минут. Пашка и Стас переговаривались шёпотом. Из кабинета доносился спокойный голос Ярцева. Сначала слова разобрать не получалось, затем он заговорил чуть громче.

— Расскажите, пожалуйста, как давно вы работаете с красным отрядом?

— С начала смены, — уверенно ответила Элеонора.

— Всё это время вместе с Романом Михайловичем?

— Да.

— Какие обязанности выполняли вы?

Элеонора пересказала свои функции.

— У меня есть сведения, что основные решения по спортивной части принимал Роман Михайлович?

Элеонора ответила после небольшой паузы:

— Мы обсуждали их вместе.

— Однако окончательное слово оставалось за ним?

— Смотря о каком решении речь.

— Возьмём спорные ситуации с воспитанниками.

— В спорных ситуациях каждый действовал в рамках своих компетенций, — отрезала физручка.

Ярцев говорил мягко и терпеливо. Каждый вопрос звучал вполне разумно, если слушать его отдельно. Вопросы шли один за другим и постепенно сужали пространство для ответа. Элеонора пыталась объяснять подробно, а он вытаскивал из каждого объяснения короткую формулировку и сразу двигался дальше.

— Подростки прислушивались к Роману Михайловичу?

Почему-то его голос казался мне знакомым. Но я никак не помог понять почему. Ощущение такое… странное, честно говоря.

— Конечно. Он их куратор.

— Когда он входил в помещение, разговоры прекращались?

— Иногда. Смотря что происходило.

— Значит, одного его появления было достаточно, чтобы изменить поведение всей группы?

— Появление любого ответственного лица влияет на такие вещи. — Физручка изо всех сил старалась не попасться на крючок Ярцева.

— Сейчас мы говорим про Романа Михайловича, — мягко поправил он.

— Тогда задавайте вопрос про конкретную ситуацию.

Секунду-другую висела тишина. Послышался скрип ручки по бумаге. Ярцев что-то записывал. Делал он это долго, словно Элеонора только что сообщила ему особенно важную подробность.

— Как вы оцениваете отношения Романа Михайловича с Глебом? — снова заговорил Ярцев.

— Нормально оцениваю.

— Он выделял Глеба среди остальных?

— У каждого в отряде были свои задачи, — настояла Элеонора.

— У Глеба задач значит было больше?

— Глеб старше многих ребят и привык брать ответственность.

— То есть Роман Михайлович поощрял это? Предоставлял ему больше свободы?

— Глебу можно было доверить больше, чем тому же Павлу… — Элеонора запнулась, а я снова услышал скрип ручки по бумаге.

Пашка повернул ко мне голову и оскорблённо приоткрыл рот. Я показал ему молчать. Пацан нахмурился и сложил руки на груди, словно собирался позже потребовать официальных объяснений.

— Вернёмся к Глебу, — продолжил Ярцев. — После отстранения Романа Михайловича решения начал принимать именно Глеб?

— Он часто говорит первым. Остальные могут с ним не согласиться.

— Однако именно он контролирует выполнение общих решений?

— Он никого не контролирует.

— Хорошо. Сформулируем точнее. Остальные ребята учитывают реакцию Глеба, прежде чем что-то сделать?

Ловко вещал этот психолог. В девяностые, когда надо было перетереть расклад и навешать лапши на уши какому-нибудь коммерсу, цены бы ему не было.

— Его мнение для них важно, — чуть смущённо ответила Элеонора.

— Важнее мнения остальных?

— Значит, группа признаёт за ним особое положение? — Ярцев пошёл в лобовую атаку.

Элеонора вздохнула. Даже через дверь было слышно, как она отодвинулась на стуле.

— В группе каждый в чём-то разбирается лучше…

— Сейчас меня интересует именно Глеб, — терпеливо напомнил Ярцев, перебив физручку.

— Меня это уже беспокоит.

— Почему же?

— Потому что вы задаёте один и тот же вопрос разными словами и ждёте, когда я соглашусь с вашей формулировкой.

— Я просто пытаюсь получить