Человек государев 8 - Александр Горбов

дружно живём. В село в лавку ходим, в церковь. Дети — в школу, чтобы читать-считать учиться. А люди к нам на лесопилку приезжают, у отца хороший лес. С Машей мы дружили, ещё когда малые были. Потом, как подросли, я за ней ухаживать пытался, но Машка нос высоко задирала. Не потому, что я такой, просто она к себе парней вообще не подпускала. Говорила, что наша глушь — не для неё; её, мол, столица ждёт. Семья у них большая, но папаша помер три года назад. А мать, как Машка в Москву сбежала, перекрестилась — одним ртом меньше. А если в Москве хорошо устроится, то, глядишь, и помогать будет. Когда она сбежала, я хотел следом ехать, да батя не отпустил.

— Когда уехала Мария? — спросил я.

— Давненько уж. Ещё зимой, после Рождества. А я только весной выбраться сумел, Маша к тому времени уже два письма матери прислала. Писала, что нашла хорошее место в прачечной, на гладильной машине. Посылка от неё пришла: мамке платок, меньшим братьям-сёстрам пряники. А я на конверте обратный адрес подглядел, откуда писано. И когда в Москву приехал, знал, где её искать.

— То есть отпустил тебя батя? — уточнил Ловчинский.

— Не, — Чернов вздохнул. — Он у меня строгий, не уломаешь. Я тайком сбежал. Он поначалу на меня в письмах ух ругался! После-то уж, как понял, что всё равно не вернусь, перестал.

— Где ты работаешь?

— На бойне у купца Саврасова. Приказчик на меня не нарадуется. — Чернов невесело усмехнулся. — Силы много, туши разделывать могу хоть с закрытыми глазами. И мне хорошо, обрезками всегда сыт.

— Хозяин знает, кто ты?

Чернов набычился.

— Шутить изволите, ваше благородие? Конечно, нет. Я здесь с весны живу, понял уж, что Москва — не наше село. Там-то люди к нашему брату привычные. А здесь чуть что — давай городового звать.

— Действительно, — фыркнул Ловчинский. — Подумаешь, большое дело — перекинувшийся волколак! А живёшь ты где?

— Там, — Чернов неопределённо махнул рукой. — Неподалёку от Маши. Я как в Москву приехал, первым делом её отыскал.

— Вы встречались? — спросил я.

Чернов понуро вздохнул.

— Не… То есть я-то к ней ходил. Цветы дарил, подарки на праздники. То так, то сяк её уговорить пытался со мной гулять. А она — ни в какую! Отстань, говорит, не для того я в Москву сбегала, чтобы за своего деревенского замуж выходить.

— Но тем не менее надежды ты не терял, — сказал Ловчинский.

Чернов шмыгнул носом.

— Ну да. Думал, рано или поздно должна у неё эта дурь пройти. И вчера вот тоже… С цветами к ней шёл.

— С цветами? — удивился я. — Я думал, вас раздражают запахи.

Чернов покачал головой.

— Не все. Которые не сильные — ромашки там, колокольчики, — ничего.

— Ясно. Во сколько ты пришёл к Марии?

— Рано утром. Хотел застать до того, как на работу уйдёт. И в воскресенье позвать на Девичку на каруселях кататься. Пришёл, а хозяйка говорит: нету её. Дома сегодня не ночевала. Как ушла, говорит, вчера, так и не приходила. Я спрашиваю — где ж пропала-то, а хозяйка говорит: моё какое дело, я за жильцами не слежу. Ступай, говорит, покуда городового не позвала, ходют тут всякие! Ну и вытолкала меня. Я ушёл. Думаю, пойду той дорогой, которой Маша на работу ходит, вдруг столкнёмся.

— Она так и работала в прачечной? — спросил я.

— Ага. Нравилось ей место, платили хорошо. И вот я, значит, шёл и вдруг запах почувствовал.

— Что за запах? — быстро спросил я.

— Её. — Чернов опустил голову. — Маши… Ни с кем бы не спутал. Думаю — где-то рядом она! Бросился в переулок, за угол свернул. А там… — Он отвернулся. Справившись с собой, глухо проговорил: — Вы ж поймите! Я ведь, когда к ней кинулся, ещё не знал ничего! Думал, она жива. Схватил Машу, разглядывать начал, дыхание слушать. А когда понял, что всё, не помочь уже — завыл. На мой крик люди и прибежали. Видят — я на земле сижу, а на коленях у меня мёртвая девушка. Ну и давай орать: «Убил, убил!» Городового позвали… А дальше вы знаете.

— Знаем, — подтвердил Ловчинский. — Но скажи мне сам: как можно было тебя не арестовать? Если ты сидишь над растерзанным телом, с руками по локоть в крови?

— Не был я по локоть в крови, — огрызнулся Чернов.

— Как это — «не был»? — удивился я. — Мы тебя своими глазами видели! И ты ведь сам говоришь, что схватил убитую?

— Ну, схватил! Но крови там почти не было, я самую малость запачкался. Тогда внимания не обратил, а сейчас, как вы сказали, вспомнил.

Мы с Ловчинским переглянулись.

— А мы ведь место преступления толком не осматривали, — негромко заметил я. — И убитую тоже. Когда этот дурень перекинулся, не до того стало.

— Угу, — кивнул Ловчинский. — Сейчас займёмся. Всё отработаем, как по циркуляру положено. А ты вот что, Чернов! Коли говоришь, что грамотный, сейчас тебе принесут карандаш с бумагой. И давай-ка: пиши во всех подробностях то, что нам рассказал. Если ещё какие детали вспомнишь, тоже пиши. Торопиться тебе некуда, излагай чётко и последовательно. Понял?

— Понял. Вы найдёте того, кто убил Машу? — Чернов мягко, по-звериному спрыгнул с кровати на ноги и подошёл к нам. — Я бы сам отыскал, да меня здесь держат!

Я вздохнул.

— Ну чего ты несёшь? Как бы ты его отыскал? Даже с твоим нюхом, даже по свежему следу — в таком огромном городе это нереально.

— Искать — наша работа, — добавил Ловчинский. — Найдём! И не таких находили.

* * *

Первым мы посетили паталогоанатома.

— Что скажешь, Самуил Рудольфович? — спросил Ловчинский крошечного сухонького старичка в огромных очках.

Тело убитой, накрытое простынёй, лежало на металлическом столе. Старичок сидел за письменным столом у окна и заполнял бумаги.

— Скажу, Володечка, что случай весьма любопытный.

Самуил Рудольфович оторвался от своего занятия. Он положил ручку на подставку, поправил очки и посмотрел на нас.

— Тело почти обескровлено, но выглядит на удивление опрятно. Кожа девушки чистая, почти без следов крови. Раны, нанесённые жертве, безусловно, несовместимы с