Человек государев 8 - Александр Горбов

жизнью, и убийца пытался убедить нас, что умерла она из-за них. Однако если бы девушку действительно растерзали, картина была бы иной, уж поверьте моему опыту.

Мы с Ловчинским переглянулись.

— Убийца знал, что за жертвой ухаживает волколак, и попытался свалить убийство на него? — сказал я.

Ловчинский пожал плечами.

— Может быть и так.

— Кроме того, — продолжил Самуил Рудольфович, — в теле присутствуют остаточные признаки магии.

— Вы, наверное, хотели сказать «на теле»? — поправил я.

— Я, Михаил Дмитриевич, всегда говорю только то, что хочу сказать, — обиделся старик. — Неточности формулировок не допускаю. Нет, именно внутри тела! Если вы приглядитесь как следует, увидите сами. Следы пока не исчезли, время у вас есть.

Мы с Ловчинским вооружились «регентами».

— Что за ерунда? — обескуражено пробормотал Ловчинский.

Я испытал схожие чувства. Сквозь «регента» видел, что тело девушки едва заметно светится. Но…

— Да, и впрямь очень странно! Если бы Свонкина владела магией и использовала её незадолго до смерти, свечение выглядело бы иначе. Оно было бы сосредоточено на руках, а не разлито по всему телу — это во-первых.

— А во-вторых, здесь какая-то неочевидная магия, — проворчал Ловчинский.

Это я тоже заметил. Спросил у Захребетника:

«А ты чего молчишь?»

«Фу, — брезгливо прокомментировал он. — Ну и дрянь!»

«О чём ты?»

«О магии, которой её пропитали. Редкостная пакость, аж с души воротит».

«Пропитали? — переспросил я. — Как это?»

«Да откуда я знаю как? Может, кормили. Может, в ванне замачивали. Фантазии вашему брату не занимать».

«А зачем это делали?»

«Понятия не имею. Я не человек».

Захребетник обиженно замолчал.

— Что, Володечка, удивил я вас? — спросил патологоанатом.

— Удивили, — признал Ловчинский. — А схожих случаев вы не припомните? У вас же большой опыт!

— Увы, — Самуил Рудольфович развёл руками. — Ничего похожего встречать не доводилось.

— Жаль. Ну что ж, спасибо и на том. Отчёта от вас ждём, как обычно. А если заметите что-то ещё…

— Непременно сообщу. Хотя вряд ли, конечно. Если я не буду знать, что искать. — Самуил Рудольфович посмотрел на нас так, будто пытался на что-то намекнуть. — Вот если бы мне было позволено… Хотя бы в исключительных случаях…

— Нет, и не думайте, — отрезал Ловчинский. — Самуил Рудольфович, ну сколько можно! Сколько уж вы прошений писали, и каждый раз вам отказывают. А я в таких делах вообще ничего не решаю, моё дело маленькое.

— Так-таки и маленькое? — Самуил Рудольфович хитро прищурился и посмотрел на меня. — А быть может, Михаил Дмитриевич за меня замолвит словечко? Он начальник боевого отдела, многократно отличавшийся при исполнении служебного долга. Господин Корш должен прислушаться. А, Михаил Дмитриевич?

Я пожал плечами.

— Не понимаю, простите. О чём речь?

— Идём, Миша! — решительно оборвал беседу Ловчинский.

Он взял меня за рукав и потащил к выходу.

— Подумайте над моим предложением, Михаил Дмитриевич! — высунувшись из кабинета в коридор, прокричал нам вслед Самуил Рудольфович. — Вы не пожалеете, уверяю вас!

* * *

— Чего он от нас хочет? — недоуменно спросил я Ловчинского, когда мы поднимались по лестнице.

— Да ну его, — буркнул Володя. — Он не только от нас, ко всем лезет. Пытается выбить из начальства согласие на оживление мертвецов.

— Чего⁈ — изумился я.

— Чего, чего… Рудольфыч — танатолог, — проворчал Ловчинский. — Сам себя так называет, мы уж даже слово выучили. Он бывший университетский профессор, медицину преподавал. Куча научных статей у него, книги писал, эксперименты ставил. И однажды до того доэкспериментировался, что научился покойников поднимать. Ненадолго вроде, но всё же. Ну и, понятное дело, кто-то бдительный донос накатал. Это давно было, я тогда ещё в Коллегию не пришёл, мне Цаплин рассказывал. Он это дело и расследовал. Выяснил, что Рудольфыч работал без жертвоприношений и прочей дряни, корыстных целей не имел — чисто научный интерес. В общем, от каторги профессора отбил, условно ему дали. Но с университетской кафедры попёрли, конечно. И Цаплин уговорил Афанасия Архиповича, чтобы Рудольфыча к нам взять. С тех пор работает, нареканий нет. Даже магичить ему разрешили, хоть и с ограничениями. А он, вишь, не угомонится никак. Всё рассказать пытается, как бы мы тут все хорошо зажили, кабы ему позволили покойников поднимать. Какая, мол, польза была бы в нелёгком дознавательском деле! Каждый месяц начальству прошения подаёт.

— Н-да, — только и сказал я.

«Ну вот, Миша, — загоготал Захребетник. — А ты Овечкина на службу брать не хотел! Цаплин, вон, некроманта — и того к делу пристроил. У нас ничего не пропадает!»

Глава 10

Проклятый старый дом

— А вот тебе и ещё одно подтверждение, что мальчишка сказал правду, — проговорил я, когда мы прибыли на место преступления.

Здесь ничего не изменилось. Та же грязь, те же обшарпанные стены и слежавшийся мусор. У дальней стены что-то белело. Подойдя ближе, я увидел затоптанные в землю ромашки.

Сердце кольнуло. Я стиснул зубы. Постарался отогнать от себя воспоминание о том, с каким отчаянием бросился к нам Чернов. Эмоции сейчас — лишнее. Сейчас надо сосредоточиться на деле.

— Крови действительно почти нет. Патологоанатом прав: при тех ранах, которые нанесли девушке, её должно быть гораздо больше.

Ловчинский приподнял брови:

— Хочешь сказать, что её убили не здесь?

— Вероятнее всего. Хотел бы я знать, что за нечисть к этому руку приложила!

Ловчинский покачал головой.

— Не спеши судить, Миша. Велика вероятность, что первое решение было верным, и эта нечисть сейчас сидит у нас в подвале.

— То есть ты Чернову не поверил? Ты думаешь, он врёт?

Ловчинский вздохнул.

— Ох, Миша… Пойми: как бы ни был Чернов похож на нас с тобой, он всё же не человек. Он оборотень. А что происходит с оборотнями, когда перекидываются, — на этот вопрос самые лучшие из них, самые зрелые и здравомыслящие ответить не могут. Просто потому, что не помнят, они в этот момент в другое существо превращаются. А Чернов — пацан зелёный. Он может самым искренним образом верить в то, что говорит правду. А на деле — отшила его девка, он взбесился, перекинулся и её разорвал. Когда пришёл в себя, увидел, что над телом сидит. В башке с горя щёлкнуло, и