Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

с вниманием, и это можно использовать в качестве отличительного признака, однако наблюдаются и многие другие. Например, ошибочное восприятие и галлюцинации (когда человек принимает одну вещь за другую), потеря согласованности во времени (когда трудно связать один момент во времени с другим), а также различные трудноопределимые речевые нарушения. Все это — элементы различных состояний дезориентации, и они не столько вытекают из нарушения внимания, сколько его сопровождают.

Дезориентированный человек, как правило, очень плохо осознает — или вообще не осознает — возникшие у него проблемы.

Как бы я ни пытался объяснить, что их разум дал сбой, они не в состоянии этого понять. Это не является просто следствием нарушенного внимания. Они теряются и, что самое неприятное, становятся раздражительными, возбужденными, крайне неуправляемыми, а в некоторых случаях их разум уходит в себя, и тогда люди перестают говорить и двигаться, словно все тонкие нити их когнитивной жизни, объединяющие мысли в единый поток сознания, были оборваны. Бывают и более необычные, более ограниченные случаи дезориентации, например когда пациенты не осознают, что у них парализована какая-то из конечностей (анозогнозия), однако, в отличие от случаев Уолли и Гордона, эти формы дезориентации являются результатом структурных повреждений в определенных областях мозга. И все же каждое из этих проявлений в легкой форме является частью глобального синдрома спутанности сознания, ставшего результатом отказа сотни крошечных участков мозга и проблем с выполнением специализированных задач, за которые они отвечали.

В случае с Уолли и Гордоном сложность заключалась в том, что они не соответствовали этим моделям и их нельзя было отнести к каким-то конкретным категориям. Ни у одного из них не наблюдалось выраженных проблем с вниманием. Оба в некоторой мере осознавали наличие у них проблемы. В обоих случаях эта проблема, какой бы она ни была, должна была находиться на микроскопическом уровне, из-за чего ее было просто невозможно разглядеть на КТ или МРТ. Между тем беспорядочная электронная активность между нервными клетками, характерная для большинства случаев дезориентации, проявляется в замедлении волн на ЭЭГ. Именно такую картину мы обнаружили в результатах тестов Гордона Стивера. Она не говорила нам о том, что именно с ним не так. Тесты лишь подтвердили, что с ним определенно что-то не так.

* * *

К тому времени, как я заступил на работу, Гордон Стивер уже две недели жил в отделении в соседней палате с Уолли. Его принял Элиот, которому даже довелось поговорить с сержантом полиции, вызывавшим скорую для Гордона, и он был озадачен не меньше меня. Гордон пролежал в нашем отделении еще два месяца после того, как я закончил работать, — главным образом за счет налогоплательщиков, а остальную часть суммы доплачивала больница. Хотя он и был ворчливым, грубым, непредсказуемым и нередко выходил из себя, сотрудникам больницы он нравился. У него был голос Клиффа Клэвина из сериала «Чирс» и манеры Луиса Де Пальмы из «Такси», однако, в отличие от Луиса, Гордон не был коварным манипулятором. Мужчина упорно избегал зрительного контакта. Поначалу я думал, что у него может быть болезнь Крейтцфельдта — Якоба, которая в народе известна как человеческая форма коровьего бешенства. Из-за столь быстрого угасания его когнитивного состояния больше ничего не подходило. Несмотря на всю его недосягаемость, иррациональность, он инстинктивно мне нравился, и я с нетерпением ждал нашей встречи. Даже в его самые худшие дни я заходил к нему, просто чтобы дать голове отдохнуть, и обычно брал с собой пару членов моей учебной группы.

— ПРИВЕТСТВУЮ! — воскликнул я, пытаясь перекричать шум вентиляции. — Как дела, Горд? Рад тебя видеть! Как ты?

Ханна и Гилберт, молодой студент-медик, безмолвно застыли на пороге, словно на краю пропасти.

— Хорошо, — едва слышно пробормотал Гордон.

— Ты дезориентирован?

— Типа того. Все всегда дезориентированы.

— Я тоже?

Он сделал паузу.

— Нет.

— Мистер Стивер, вы знаете, где вы находитесь?

— Где-то на этой планете.

Гордон говорил ровным тоном — скорее отстраненного безразличия, чем замешательства. Он сидел в кресле между кроватью и окном, одетый в больничные синие штаны на подвязках и без футболки. Его постоянно клонило вперед, словно бейсболиста проигрывающей команды на скамейке запасных, когда возбуждение то и дело сменяется волнением. Его медсестра, Кармен, стояла у кровати, готовая вмешаться в случае необходимости.

— А что это за место, Гордон? — спросил я. — Это супермаркет?

— Я всегда все путаю, — тихо ответил он. — Я нахожусь в коробке, а это не та коробка, и я просто сейчас в другой коробке.

Он был прав. Гордон — один из немногих пациентов в отделении, который лежал в одноместной палате с красивым видом. Окна выходили на улицу Фрэнсис. На ней сверкал металлом и стеклом фасад нового сердечно-сосудистого центра Шапиро, за ним располагался Ривервэй и Бруклин-Виллидж. Стоял прекрасный полдень, солнце опустилось достаточно низко, чтобы создать немного контраста на древесном пологе, возвышавшемся над соседними крышами. Только Гордон не смотрел в окно. Большинство пациентов не смотрят. Какой бы чудесной ни была погода, никто, казалось, этого не замечал, включая медсестер и особенно ординаторов. Им было чуть ли не все равно, где мы.

— Вы знаете, в каком городе мы находимся, Гордон? — спросил я.

— Город, где живут и работают люди.

Это было обычным делом. Гордон дал очень уклончивый ответ. Будь у него просто деменция, он бы ответил что-нибудь вроде «Нью-Джерси». У него был уникальный тип дезориентации, при котором речь была максимально приближена к тому, что мой профессор, К. Миллер Фишер, называл амфигорией[17].

— Ведет себя, как будто он немного обдолбан, — сказал я медсестре.

— На самом деле он не принимал галоперидол уже часов восемь-десять, потому что у него отошел катетер.

— Главное, — вмешался Гордон, безучастно уставившись в