Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

— Это весь секрет?

— Это весь секрет.

— У вас галлюцинации, Гордон? Вы что-то сейчас видите?

— Нет.

— Хорошо. Какой у вас адрес?

— Мой адрес? Так-так. Тут собака разговаривает, так что он может просто сказать: «Эй, хочешь увидеть лучшие дни? Смотри сюда!»

— Как, черт возьми, все это складывается у него в мозге? — спросил я Ханну несколько риторически. — Это точно не просто афазия. Его дикция и интонация безупречны, и он почти идеально все понимает. Беспорядок в его внутреннем монологе.

В ответ она надула одну щеку.

Еще месяц назад Гордон, казалось, был в полном порядке, однако его состояние быстро ухудшилось до текущего. По прошествии двух недель анализов, тестов и осмотров никто из моих коллег не мог сказать, что именно с ним не так или что стало причиной возникших проблем. Поначалу я думал, что эти странные ответы крутились в его височной доле, просто никак не могли соединиться друг с другом.

— Он несет чушь, — сказал я, — однако нет такого модуля мозга, который бы генерировал чушь. Вопрос в том, является ли это результатом деградации или отсутствия какой-то другой функции? Или же у него проблема со связями между различными модулями мозга?

— Моя теория на этот счет прояснит для вас ситуацию, — перебил меня Гордон. — Хотите узнать почему?

— Пожалуйста.

— Потому что вам всем наплевать. А если вам не наплевать, то это перейдет в другое место. И вы можете двигаться туда, или сюда, или наверх, и, возможно, тогда вы увидите собаку. Может, это будет милая маленькая собачка, умная собачка. Она достаточно умная. Наверное, она свернется для вас калачиком.

Мысли Гордона Стивера пронеслись, словно водомерка, по водной глади озера его жизненного опыта. В них не было никакой глубины. В его речи отсутствовала внутренняя логика. Даже шизофреники так не разговаривают. Это было почти похоже на какой-то спектакль.

— Вы счастливы? — спросил я.

— Простите?

— Вы сейчас чувствуете себя счастливым?

— Ах! Я был бы счастлив, если бы это увидел.

— Вот блин! — сказал я Ханне. — И не поспоришь. Он как философ, только говорит по-марсиански. Я не думаю, что здесь кроется какая-то эмоциональная привязка. Когда я его о чем-то спрашиваю, он отвечает. Это не сон наяву, обычно это какая-то бессмыслица, но он все равно мне отвечает. Как ему это удается?

Я повернулся к нему и сказал:

— Гордон, позвольте мне вас спросить: где теплее — летом или на юге?

— На юге? Там жарко.

— Ладно, хорошо. Тогда скажите мне, Гордон, едят ли вертолеты своих птенцов?

— Это правда, — ответил он безучастно, без малейших признаков того, что он вообще понял вопрос.

Студент-медик Гилберт поднял бровь:

— Вертолеты?

— Это почти формальная диагностика, — объяснил я. — Я просто разговариваю с дезориентированным мозгом на его языке. Если пациент с афазией понимает шутку, это, вероятно, означает, что он притворяется.

— Значит, мистер Стивер не притворяется?

— Ах, если бы.

— Вместо того чтобы желать удачи, — предложил Гордон, — скажите «желаю подачи». Подумай об этом!

— Хорошо, я так и сделаю. — Я повернулся к Ханне. — Что у него с алкоголем?

— Жена говорит, что он не пьет, — ответила она.

— Мы уверены, что такого не случалось раньше?

— По словам его жены, он работал менеджером в боулинг-клубе.

— Все-таки не похоже это на коровье бешенство. Это какая-то энцефалопатия. Может, его отравили? Или у него статус? Мы же решили, что нет, верно?

— Верно, — сказала Ханна.

Статус — это сокращение от «эпилептический статус», состояния, при котором у пациента один за другим происходят эпилептические припадки. В данном случае, в отсутствие физических конвульсий, правильнее было бы говорить о бессудорожном эпилептическом статусе. Только у Гордона не было припадков. От галоперидола, антипсихотика, ему было только хуже, что говорило о том, что психоз у него отсутствовал.

В ходе нашего расследования выяснилось, что у Гордона трое взрослых детей, возможно приемных, никто из них его не навещал. Жена, то ли бывшая, то ли живущая от него отдельно, проходила курс химиотерапии и тоже его не навещала, хотя нам удалось связаться с ней по телефону. Через какое-то время Гордон перешел под опеку больницы, чтобы было проще принимать решения по его лечению, которые он был не в состоянии принимать самостоятельно.

— Всем подачи, желаю подачи, подачи всем, — сказал Гордон, ни к кому конкретно не обращаясь, и добавил: — Я помню, как спустился в колледж. И тут я сижу там, разговариваю, и так далее, и тому подобное. О да, он был хиппи или криппи. Какая разница? Никакой разницы, так что можешь сразу разворачиваться. — Взмахнув рукой, Гордон показал всем на дверь. Однако, к его ужасу, мы остались.

— Мистер Стивер, — сказал я в последней попытке выудить хоть какие-то сведения для диагностики, — не могли бы вы показать нам два пальца?

И он показал мне по среднему пальцу на каждой руке.

— Точно! Все он понимает.

Послать меня на три буквы, как это неоднократно делал Гордон, — это не признак нарушенного внимания. Это проявление раздражительности, вспыльчивости, грубости. Оно не совсем иррациональное и уж точно не является