Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

следствием проблем с вниманием. Гордон мог быть крайне сосредоточен на наших частых визитах в его в палату. Наше присутствие выводило его из себя, и он давал это понять, однако был не в силах назвать свой адрес, количество детей или хотя бы занимаемую им должность. Причем не из упрямства, потому что другие подробности он сообщал нам весьма охотно. Он был дезориентирован и не знал, где и с какой целью находится. Гилберт, студент-медик, записал это как «осознает икс один» — опять эта неудачная и совершенно ни о чем не говорящая фраза. Между тем у Гордона случались и моменты просветления. В хорошие дни он мог рассказать нам, где учился в колледже, и даже вспоминал название боулинг-клуба, в котором работал. Временами он вел себя весьма дружелюбно.

За три месяца, что он провел в Бригаме, мы подвергли Гордона Стивера всевозможным тестам и анализам, и все они дали либо отрицательный, либо неопределенный результат. Сотрудники отделения к нему привязались, он стал меньше ругаться, оставаясь меж тем таким же дезориентированным, как и в день своего поступления. Когда он наконец отважился выбраться из своей, как ее называла Ханна, берлоги, то стал развлекаться, бросая теннисный мяч через сестринский пост каждому, кто давал понять, что готов его поймать. В конце концов его перевели в психоневрологический дом престарелых, и на шесть месяцев мы потеряли с ним контакт. Он находился под опекой больницы, и лучшее, что мы могли для него сделать, — это отправить его туда, где он будет находиться до конца своих дней и, возможно, умрет в забвении. Он ушел, но про него не забыли. Мы так и не выяснили причину его дезориентации, однако теперь знали наверняка, куда она его приведет: Согас, единственный город, в котором Ханне удалось найти для него свободное место.

* * *

В соседней палате Уолли Маскарт просидел без сна почти всю ночь, как делал это из раза в раз, в исступлении. В состоянии депривации сна и гиперактивности он часами напролет писал, собирая свои разрозненные мысли и воспоминания в блокнот со сменными листами на кольцах, исписывая до двадцати страниц за ночь, и каждое утро Ханна делала копии некоторых наиболее интересных страниц и вставляла их в медкарту Уолли. Ханна искала подсказку. Однажды ночью она нашла ее.

Хотя большинство записей были тарабарщиной, у Уолли случались моменты просветления, когда он демонстрировал отработанный прозаический стиль. В один из таких творческих порывов он написал краткие воспоминания о лете, когда ему было двенадцать и родители отправили его погостить к дяде, рыбаку в Новой Шотландии[18]. Он не понимал, как и почему такой ребенок из Восточного Бостона, как он, оказался в открытом море, затаскивая палтуса из воды в рыбацкую плоскодонку, но он наслаждался каждым днем. Каждое утро на поверхность за заливом всплывали усатые киты — ему говорили, что все дело в немецких подводных лодках, от которых они уходили ближе к берегу. Шел 1943 год. Кульминацией лета стал деревенский обычай, когда рыбаки и их семьи собирались вместе на воде, чтобы совместными усилиями поймать в стометровый невод стаю минтая. Когда сеть опустили на два метра, вода оживилась от трепыхания рыбин, и рыбаки с женами дружно зачерпывали их сачками и переносили в лодки. Рыбья чешуя при этом летела во все стороны, словно мокрый снег, покрывая всех с головы до ног — лишь белки глаз выглядывали. Уолли вспоминал, как его поставили рядом с девочкой в желтых плавках, которые постепенно становились серебряными под брызгами сверкающей на солнце чешуи. Ханна решила, что это был самый безмятежный момент в долгой жизни Уолли: он стоял рядом с милой девочкой, по пояс в мечущейся рыбе, жил в безопасном месте среди сильных, стоических, заботливых людей, покрытых рыбьей чешуей. Возможно, это был последний раз, когда Уолли чувствовал себя по-настоящему умиротворенным.

Показав мне его дневник, Ханна сказала:

— Это напомнило мне о том, что Гордон сказал на днях. Я не знаю, почему это мне запомнилось. Он сказал: «Хочешь увидеть лучшие дни? Посмотри сюда!»

Именно тогда меня осенило: графомания (маниакальное сочинительство), аллитерация[19] (история с Санджай Санджаниста) и самый тревожный звоночек: локомотив из жести. Только богатый коллекционер покупает локомотив за две тысячи долларов, и то только для того, чтобы выставить его на всеобщее обозрение, а не для того, чтобы запустить его на своей модели железной дороги.

— Нам удалось получить семейный анамнез Уолли? — спросил я Ханну.

— Более или менее. Мы поговорили с сыном.

— С каким?

— У него их несколько?

— Да.

У Уолли было два сына. Тот, что навестил его первым, предоставил семейный анамнез, на который опирались ординаторы: никаких психозов, никаких похожих событий в прошлом. Его дезориентация развилась внезапно. Вот только это было не так. Мы говорили не с тем сыном. Другой сын, биполярный сын Уолли, который появился через неделю, нарисовал совсем другую картину, в которой психоз прочно поселился в истории его семьи, в его собственном прошлом и в прошлом его отца. Уолли не выдержал. У него произошел нервный срыв, что, как нам стало известно, случалось и ранее. Тогда-то мы и поняли, что с ним, скорее всего, все будет в порядке.

Психоз — это особый тип дезориентации с собственной реальностью, внутренней реальностью, которая понятна только самому человеку.

При этом присутствует связный, постоянно текущий поток мыслей, если воспользоваться термином Уильяма Джеймса (а не поток сознания — эта фраза Джеймсу не пришлась по душе). В своей работе «Принципы психологии» Джеймс утверждал, что каждый из нас практически непрерывно ведет свой внутренний диалог. Хотя поток мыслей психотика может показаться странным и бессвязным, в нем присутствует своя внутренняя логика. По словам Джеймса, любой человек мог бы ее понять, если бы стоял в водах этого потока. Мысли Уолли Маскарта, может, и были безумными (а они действительно были безумными), но они не были глупыми. Моя задача состояла в том, чтобы перешагнуть через валуны,