Личины сексуальности - Палья Камилла

портрета, Дориан говорит: «Я влюблен в нее». Вопиющий аутоэротизм: чуть позже он, подражая Нарциссу, целует «нарисованные губы» портрета и «почти влюблен в него». По мере разложения картины «он все сильнее влюблялся в собственную красоту»37. Портрет Дориана Грея — фетиш романтического культа себялюбия.

Волшебные картины — традиционный мотив любовных историй. В «Овальном портрете» Э. По кисть художника иссушает красоту и жизненную энергию его невесты, умирающей по завершении портрета. Но такая напряженная до фанатизма связь Дориана со своим портретом не знает себе равных. Гармония человека и природы сменилась порабощением человека его художественным изображением, а высокий романтизм — поздним. Картина Дориана Грея напоминает волшебное зеркало из «Белоснежки», с которым королева-колдунья постоянно разговаривает и советуется, как Дориан со своим изображением. Дориан и в самом деле называет портрет «волшебным зеркалом». Однако личность зеркала «Белоснежки» совершенно отделена от личности его хозяйки, так что зеркало постоянно отпускает в адрес своей хозяйки дерзкие и нелестные замечания. Между Дорианом и его портретом возникает «сверхъестественная связь», атом стремится «к атому под влиянием какого-то таинственного тяготения или удивительного сродства»38. Человек и картина связаны самообожествлением и аутоэротизмом Дориана. Слова «secret love»' взяты из «Больной розы» Блейка, и Дориан разыгрывает ее гермафродические изгибы: запершись на чердаке, он стоит с зеркалом в руке перед портретом, смотрит то на страдающее лицо на полотне, то на свое отражение в зеркале в состоянии отрешенной погруженности в себя. Три обособленных Дориана напоминают о трех самодовольных и самопроизвольно размножающихся женщинах из «Хрустальной шкатулки» Блейка. Сцена также напоминает разговор женоподобного Сарданапала Байрона со своим отражением в зеркале. В другом месте Уайльд говорит: «Полюбить самого себя — вот начало романа, который продлится всю жизнь»39. В своем тайном языческом культе Дориан — бог, священник и посвященный, поклоняющийся своему собственному запечатленному изображению.

Иконичность произведения искусства в романе Уайльда развита гораздо сильнее, чем в рассказе Э. По. Портрет Дориана Грея — идол, известный своей могучей маной. Со вздохом облегчения проводив портрет из своей мастерской, Бэзил вспоминает о его «неодолимых чарах». Картина — зловещий вам-пирический объект, вторгающийся в сознание своих служителей. Предчувствие Бэзила, что личность Дориана вампирически «поглотит» его, вновь разыгрывается в отношениях Дориана со своим портретом. Картина впитывает в себя духовную энергию Дориана, доводя его до стадии наваждения. Он не может о ней не думать. Она мешает Дориану даже получать наслаждения: в своем загородном доме «он внезапно в разгаре веселья

* Тайная любовь; здесь: таинственное тяготение (англ.).

покидал гостей и мчался в Лондон, чтобы проверить, не взломана ли дверь классной, на месте ли портрет»40. Портрет в буквальном смысле слова пленяет Дориана тем чарующим магнетизмом, при помощи которого сам Дориан управляет другими. Словно ревнивый родитель или любовник, портрет заманивает его из внешнего мира в свою душную комнату. И только в ней и нигде больше Дориан спокоен. С портретом его связывает призрачная пуповина, похожая на кровосмесительную связь романтических близнецов.

Позже Дориан жалуется: «[Я] стал уже в тягость самому себе». На манер самого Уайльда он придал своей личной жизни такое напряжение, что оживил свое зеркальное отображение. И теперь его двойник, опьяненный властью, пытается узурпировать идентичность своего человеческого оригинала. Картина питается за счет Дориана, пока он в отчаянии не убивает Бэзила, пытаясь кровавым искупительным жертвоприношением своему objet de culte освободиться от его оков. Но картину не удовлетворит никакая иная жертва, кроме самого Дориана. Финал романа — один из самых жутких эпизодов в истории литературы. Убив Дориана, портрет застывает в крайнем вампиризме, «во всем блеске его дивной молодости и красоты»41. Высосав кровь Дориана, картина находит эликсир вечной молодости.

Свершается особое мистическое действо. Дориан наносит удар картине, но с ножом в сердце находят именно его. Вспоминается Сарразин Бальзака, нападающий на живое произведение искусства, но погибающий сам. Или маркиза Бальзака, уничтожившая с ножом в руке редкий драгоценный предмет только потому, что она — женский андрогин, наделенный хтонической силой. Или Вильям Вильсон Э. По, заманивающий своего противника в маленькую комнату и пронзающий его клинком, чтобы убедиться, что умертвил свое «зеркальное» подобие, а значит, и свое нравственное Я. Но как получилось, что нож Дориана вонзился в его собственное сердце? Это не праздные вопросы натуралиста о магических выдумках. Смерть Дориана совпадает с ударом, который он наносит. Но если просмотреть этот эпизод кадр за кадром — а роман Уайльда дает простор для мысленного искажения времени, — мы бы увидели, я думаю, как портрет, возвышающийся над Дорианом жестоким хохочущим богом, выхватывает нож из своего тела, как пойманную на лету стрелу, и бросает его обратно, прямо в сердце кощунственного иконоборца. «Портрет Дориана Грея» заканчивается зрелищем извращенного анимизма.

Многие поклонники почувствовали, что финальное наказание в «Дориане Грее» нехарактерно для Уайльда и далеко от декаданса. В письме к редактору, защищая свою книгу от возмущенных рецензентов, Уайльд говорит: «Дориан Грей, сводя жизнь к одним ощущениям и удовольствиям, пытается убить совесть и в этот момент убивает себя». Оценивая эту мораль как «художественную ошибку», он позволяет нам не принимать всерьез его рассуждения о совести. Но если автор письма верил в свои слова, он не понимал, что написал в «Дориане Грее». Ни одно прекрасное творение романтического воображения не имеет ничего общего с совестью. «Дориан Грей» — паутина романтического очарования, силовое поле аполлонической и хтонической харизмы, наследник «Кристабель» в мрачном понимании секса и власти. И чтобы понять его, не нужны никакие нравственные аксиомы. Дориан нарушает определенные запреты и наказан за это. Но он нарушитель не этических, а ритуальных правил. Библия, например, начинает человеческую историю с запрета вкушать плоды со всех деревьев, кроме одного. По всему миру тайна божественного закона закрепляется в произвольных ритуалах запрета и уклонения. Высокомерно отвергая время, Дориан вступает в сферу человекоподобных существ и признает власть безжалостных демонических субъектов. Он посвящен (devoted) своему портрету: я использую это слово по аналогии с классической латынью, обозначавшей словом «devotus» очарованного, околдованного, проклятого, освященного, посвященного в божественное служение и обреченного на смерть. «Дориан Грей» говорит не о нравственности, а о табу. Концовка изображает не победу совести, а разрушение личности произведением искусства. Дориан говорит: «Есть что-то роковое в каждом портрете. Он живет своей особой жизнью»42. Как все властелины, портрет создает свои собственные законы и подчиняет действительность своей воле. Патер говорит о «роке, по-видимому преследующем любую выдающуюся красоту, нравственную или физическую, как если бы она была запрещенной или недозволенной»43. «Дориан Грей»