Личины сексуальности - Палья Камилла

На уровне подсознания лорд Генри сексуально воздействует на Дориана. Обдумывая свой вечер с Дорианом, он вторит

Патеру, корректируя его великолепную сентенцию из «Заключения» к «Возрождению».

Как обворожителен был Дориан вчера вечером, когда они обедали вдвоем в клубе! В его ошеломленном взоре и приоткрытых губах читались тревога и робкая радость, а в тени красных абажуров лицо казалось еще розовее и еще ярче выступала его дивная расцветающая красота. Говорить с этим мальчиком было все равно что играть на редкостной скрипке. Он отзывался на каждое прикосновение, на малейшую дрожь смычка... А как это увлекательно — проверять силу своего влияния на другого человека! Ничто не может с этим сравниться. Перелить свою душу в другого, дать ей побыть в нем; слышать отзвуки собственных мыслей, усиленные музыкой юности и страсти; передавать другому свой темперамент, как тончайший флюид или своеобразный аромат, — это истинное наслаждение... И лорд Генри решил, что ему следует стать для Дориана Грея тем, чем Дориан, сам того не зная, стал для художника, создавшего его великолепный портрет. Он попытается покорить Дориана, — собственно, он уже наполовину этого достиг15.

Составленный Патером список прекрасных вещей, завершающийся «лицом одного друга», гомоэротически усилен. Мы больше не в удаленном от мира университете, но в городе, в модном лондонском обществе. Пассивное, молитвенное восприятие Патера становится властной агрессией, духовным проникновением. Бледный овал лица этого друга покрывается некрасивым сексуальным румянцем. В этот сумеречный миг публичной интимности Уайльд творит мужской будуар, приют. Лорд Генри играет на Дориане, с его по-девичьи приоткрытым ртом, как на струнном инструменте, который Европа наделила плавным женственным силуэтом песочных часов. Как Анакто-рию, его обольщают и испытывают безнравственными словами. Но если Сапфо Суинберна говорит от имени бурной природы, лорд Генри творит позднеромантическую камерную музыку. Дориан — приобретение декадента-знатока, разглядывающего Дориана на свету, как драгоценный камень. Лорд Генри, как аристократ-обольститель из «Опасных связей», получает сексуальное удовольствие от мысли, лишая Дориана его розовой невинности. В этот классический момент декадентского эротизма между двумя персонажами, как обычно, сохраняется эстетическая дистанция, напряженное пространство,

пересеченное либидозным взглядом. Генри передает «темперамент» (словечко Патера) Дориану, как «тончайший флюид или своеобразный аромат» (еще выражения Патера). Позднеромантическое сознание — плодотворная сила, движущаяся, изменяющаяся, призрачная химера. Интеллектуальный контроль Генри был предвосхищен электромагнетической способностью бальзаковской Серафиты подчинять поклонника.

Лорд Генри экспериментирует с мужским вампиризмом, передавая свой темперамент одержимому им как в демоническом, так и в сексуальном смысле Дориану. Бэзил все больше ужасается тому, как Дориан перенимает цинизм, стиль и утонченные эпиграммы Генри. У аполлонического гермафродита своего голоса нет; поэтому, если его непроницаемость уничтожена, он начинает говорить голосом другого. Как Дельфийский оракул, Дориан — посредник невидимого бога. В рецензии на книгу Патер называет портрет Дориана «Doppelganger»'16. Я вижу и другой образец Doppelganger’a в отношениях Генри со своим протеже: Дориан становится лордом Генри, прекрасный юноша превращается в декадента-эстета. Это превращение завершается, когда Уайльд применяет к Дориану слово «небрежно» — эпитет-эмблема лорда Генри с первой же нашей встречи с ним17. Свершился акт гомосексуального порождения, акт клонирования сексуальной личины гермафродита. И снова обучение становится эротическим взаимодействием: мы видим ухаживание при свечах, сексуальную инициацию и оплодотворение и декадентское наслаждение. Лорд Генри своей властью создает нового Дориана внутри своего холодного лилейного чела.

Сам же Дориан господствует над Бэзилом с полного согласия самого художника. Бэзил вспоминает, как это чувство подчиненности возникло на модном лондонском званом вечере. Воспоминание похоже на момент нагрузки, когда Сараззин Бальзака подпадает под обаяние поющего кастрата.

...[Я] вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Я оглянулся и тут-то в первый раз увидел Дориана Грея. Глаза наши встретились, и я почувствовал, что бледнею. Меня охватил какой-то инстинктивный страх, и я понял, что передо мной человек настолько обаятельный, что если я поддамся его обаянию, то он поглотит меня всего, мою душу и даже мое искусство.

Гомосексуалисты и сегодня даже издалека узнают друг друга по загадочному тяжелому взгляду глаза в глаза, отражению западной агрессии. Источник этого отрывка — диалог Платона «Федр»- Страх и бледность Бэзила — «трепет», «благоговение», «пот и необычный жар», сражающие философа, встречающегося с воплощением «истинной красоты» в человеке: «Он стал бы совершать жертвоприношения своему любимцу, словно кумиру или богу»18. Гомоэротический платонизм вполне явственен и в позднейшей исповеди Бэзила:

Дориан... с первой нашей встречи я был словно одержим вами. Вы имели какую-то непонятную власть над моей душой, мозгом, талантом, были для меня воплощением того идеала, который всю жизнь витает перед художником как дивная мечта. Я обожал вас... Конечно, я никогда ни единым словом не обмолвился об этом —- ведь вы ничего не поняли бы. Да и я сам не очень-то понимал это. Я чувствовал только, что вижу перед собой совершенство19.

Обычное сексуальное желание здесь ни при чем. Греческий идеализм прославляет глаз, а не избыток чувств. Аполлон живет днем, Дионис — ночью. Но Бэзил стремится не разделить ложе с Дорианом, а написать его портрет. Этот портрет — не сублимация, а концептуальное совершенство. Живопись, ико-нический аполлонический вид искусства, сохраняет иерархическое господство Дориана и эстетическую дистанцию, символизирующую позднеромантическое созерцательное подчинение предмету эротического поклонения. Подчинение человеку как objet d’art объясняет андрогинность всех эстетов. Мы видели, что невыносимость такого подчинения для мужественной Сапфо Суинберна обостряет ее преклонение перед красотой Анактории до садизма.

Первая встреча Бэзила и Дориана также пробуждает к жизни один из первопринципов романтизма — вампиризм. В разгар вечера Бэзил чувствует на себе чей-то взгляд. Взгляд Дориана ощущаем, как тот взгляд, который царица Ниссия из рассказа Готье пытается смыть с себя. Он оказывает на Бэзила жуткое, экстрасенсорное воздействие, потому что выражает внезапное иерархическое утверждение силы, пока еще не осознающей своей власти. Когда глаза встречаются, Бэзил чувствует: Дориан «настолько обаятельный», что способен «поглотить» его целиком. В этот самый миг встречи взглядов Дориан, как вампир, господствует над плоскостью зрительного контакта. Загипнотизированный Бэзил и в самом деле «бледнеет», как обескровленная жертва вампира. Но Уайльд помещает демоническое в аполлоническое окружение. Каким-то образом Бэзил постигает сущность «личности» Дориана, не проронившего ни единого слова. Он лишь видит, но не слышит Дориана. В гостиной неприятно усиливаются окружающие звуки. Просвещенное сознание изливается в видимый мир. Откровение снисходит на Бэзила в теменосе немоты, и, только усилив раздражение, окружающий шум может прорваться в