Личины сексуальности - Палья Камилла

у

Прекрасный мальчик-разрушитель ■■ «Портрет Дориана Грея» Уайльда

Оскар Уайльд, мастер общественного мнения, создал себе международную репутацию крайнего эстета. Он синтезирует наследие полувекового позднего английского и французского декадентского романтизма и объединяет его с великой традицией английской комедии. Критики высказываются об Уайльде осторожно и странно серьезно. Одна из причин в том, что мужчина, специализирующийся на Уайльде, до сих пор рискует прослыть и гомосексуалистом, и легкомысленным человеком. И потому критики впадают в апологию, утомительно восхваляя гуманность и нравственность Уайльда, начисто отсутствующие в его лучших произведениях. Прошло время, когда необходимо было защищать гомосексуальный гений. Я, защитница эстетизма и декаданса, не вижу никакой необходимости скрывать жестокость и безнравственность Уайльда.

Уайльд аполлонически осмысливает ту линию, которую мы проследили от искусства Египта и Греции через творчество Боттичелли и Спенсера до Блейка, Готье и Россетти. В нем мы находим выдающееся слияние агрессивного западного взгляда с аристократическим иерархизмом, возникшим в период фараонов Древнего царства. Уайльд не был либералом, как полагают его современные поклонники. Поздний романтик, он, на манер Бодлера, холодно и высокомерно демонстрировал свою принадлежность к элите. Самоотверженно превратив свою жизнь в публичное представление, Уайльд сам становится в драме древним ритуальным козлом отпущения. Аполлонизм — объективация, радикальный языческий материализм. Уайльд жутко, навязчиво и буквально воплощал, материализовал свои идеи, приближая свое яркое трагическое падение.

Два превосходных произведения Уайльда, роман и пьеса, насыщены западной динамикой соревнующихся сексуальных личин. «Портрет Дориана Грея» (1890—1891) — самое полное исследование эротического принципа декаданса: человек превращается в objet d’art. Уайльд показывает странный симбиоз красивого юноши и картины, т. е. харизматического гермафродита и его портрета. Я отмечала, что иерархическое подчинение художника пленительной личности — характерная особенность Запада, известная по отношению Данте к Беатриче, Петрарки к Лауре, Шелли к Эмилии Вивиани. Вслед за Бодлером и Россетти у Уайльда такое отношение превращается в декадентский ритуал садомазохистской зависимости. Над художником Бэзилом Холлуордом «властвует» Дориан Грей. Но и над самим Дорианом властвует его зеркальное отражение, произведение искусства, запечатлевшее воображаемое подчинение Бэзила.

«Дориан Грей» открывается пирамидой восприятия, напоминающей явление зрителям «Персея» Челлини. Бэзил и лорд Генри сидят, разглядывая «портрет молодого человека необыкновенной красоты»1. Эта трехнаправленная сцена разыгрывает новую, появившуюся только в XIX веке идею власти искусства над его тонкими ценителями. Романтизм освободил искусство от общества и христианства, фотография освободила его от реализма. К концу XIX века произведения искусства стали, как никогда ранее, самостоятельными и возвышенными. Портрет Дориана Грея одиноко возвышается во всем своем иерархическом превосходстве. Он высокомерен так же, как византийская икона, но не связан ни с одной общественной системой ценностей. С момента своего появления картина Уайльда обладает духовным превосходством, постепенно обретающим по ходу развития романа все большую власть. Мы видим, как произведение искусства настойчиво добивается независимости и власти. Готье в «Ножке мумии» считает любопытной фантазией ту самую грубую, упрямую объектную жизнь, которая для Уайльда становится кошмарным видением мстительной материи. Картина Бэзила, как бальзаковский будуарный шедевр цивилизованного изобретательства, порождает варварскую жестокость. Самому художнику отрубают ноги, а туловище расчленяют и растворяют в кислоте.

Уайльд постоянно осуществляет ритуальную изоляцию картины. Бэзил отказывается выставлять ее. Дориан принимает ее в подарок, но как только она начинает меняться, прячет за ширмой, затем под покрывалом и в конце концов запирает на чердаке. Приобретая все больший демонизм, картина вызывает все более ревностное поклонение. Я считаю демонизацию аполло-низма принципом декадентского искусства, и именно этот принцип — источник развития романа. Картина — драгоценная дароносица культа прекрасного мальчика, созданного на основе языческих прототипов. Уайльд сравнивает Дориана с Адонисом, Нарциссом, Парисом, Антиноем. Своими «золотистыми кудрями» и греческим именем герой Уайльда представляет арийский абсолютизм дорийских завоевателей, чьи белокурые волосы я отмечала у амазонок Спенсера. Сохраняя юное цветение на протяжении взрослой жизни, он принадлежит к категории эфебических гермафродитов типа Билли Бадда. «Изящным рисунком алого рта», «нежным цветом и прелестью» своей Дориан больше похож на женщину, чем на мужчину. Как девушке из волшебной сказки, автор дарит ему «светлое отрочество» и «розовую юность». Лорд Генри ему говорит: «Если вы будете стоять на солнцепеке, вы' подурнеете, и Бэзил больше не захочет вас писать. Загар будет вам не к лицу», — словно принимая Дориана за какую-нибудь Скарлетт О’Хара, забывшую дома зонтик от солнца. Образы цветов усиливают сходство Дориана с Адонисом. Роман начинается с «густого аромата роз», а за ним следует гипнотическое описание цветущего сада в стиле Патера2. Подозреваю, что источник «Дориана Грея» — «Господин Венера»: Уайльд представляет своего Адониса так же, как Ра-шильд представляет своего: прекрасный юноша заточен в городском Приюте Блаженства, увитом розами.

Я говорила об эмоциональной неразвитости и доходящей до аутизма замкнутости прекрасного нарциссического мальчика в греческом искусстве. Печать солипсизма лежит на его чувствах. Только наблюдатель, только агрессивный взгляд способен оживить его. Дориан Грей не осознает свою красоту, даже явленную на полотне. Лорд Генри, змей-искуситель, заражает его самосознанием. «Дориан Грей» уникален, потому что прекрасному мальчику позволено развивать свой внутренний мир, причем все изменения немедленно отражаются на его копии.

Большая посылка романа — отречение Дориана от христианского внутреннего мира в пользу внешнего языческого мира. Ритуалом избавления он отделяется от своей постклассической души и проецирует ее на портрет. Красивый мальчик древности оставался прекрасным, умирая молодым. Дориан — первый прекрасный мальчик, наделенный своеволием. Он отвергает судьбу своего архетипа. Он завидует формальному постоянству произведения искусства и присваивает себе это свойство. Но прекрасный мальчик или прекрасная девушка-мальчик — уже произведения искусства и только ценой извращения, декаданса и мумифицирования способны оставаться на стадии юношеского очарования. Именно такую мумию показывают нам последние строки романа: «морщинистое, увядшее» тело Дориана распростерто на полу перед картиной. Прекрасный мальчик как сексуальная личина, культивируя свою белокурую ясность, стремится очиститься от женской мрачности хтонической природы. Но в предложенной Уайльдом развязке декадентской замкнутости (Дориан погребен на чердаке и запечатан настолько крепко, что его спасателям приходится лезть через окна) материальный мир сведен к описанному Спенсером уродству. Отталкивающее тело Дориана опознали только по его кольцам на руках, как если бы он был обугленной жертвой холокоста. Как в «Маске Красной смерти» Э. По и «Наоборот» Гюисманса, природа врывается в храм искусства. «Дориан Грей» начинается и заканчивается в приюте Спенсера. И здесь так же, как в «Королеве фей», мы видим господина и раба, вампира и жертву: прекрасную ведьму Акразию, «нависающую» над спящим юношей, Уайльд превращает в совершенную