Личины сексуальности - Палья Камилла

Лорд Генри вслед за Готье и Патером утверждает декадентский принцип личности как objet d’art «Бывает, что роль искусства берет на себя в этом случае какой-нибудь человек сложной души, который и сам представляет собой творение искусства, — ибо Жизнь, подобно поэзии, или скульптуре, или живописи, также создает свои шедевры». Поскольку художественные произведения, неодушевленные предметы, изгнаны из сферы выбора и действия, личность как произведение искусства — вне закона. Дориан живет разрушением других. Нравственную слепоту прекрасного мальчика показывают мечтательно прикрытые глаза скульптурного Антиноя и «Давида» Донателло. Жестокость прекрасного мальчика проявляется в эпизоде с Сиби-лой Вэйн: Дориан ухаживает за молодой актрисой, а затем грубо отвергает ее, толкая на самоубийство. Словно выступающий против Афин Алкивиад, он просто следует судьбе своего типа. Я говорила, что заблудившийся в общественном мире прекрасный мальчик становится разрушителем во всем своем спокойном аполлоническом безразличии к страданиям других. Позже Уайльд назвал «чудовищную мораль» окончания романа «художественной ошибкой», «единственной ошибкой в книге»3. Вспоминается Кольридж, сожалеющий о слишком нравственном конце «Старого Морехода». В контексте позднего декадентского романтизма Дориан имеет полное право на жестокость, которое ему дает ницшеанская привилегия красоты. Лорд Генри называет красоту «одним из видов Гения», «одним из великих явлений окружающего нас мира, как солнечный свет»: «Красота неоспорима. Она имеет высшее право на власть и делает царями тех, кто ей обладает»4. Взывающая к языческому глазу красота — аполлоническая иерархия, греческое божество.

«Дориан Грей» усложняет западную идею иерархии. Красивые люди — aristoi, «лучшие». Как «необыкновенные люди» Достоевского, они наделены правом де Сада «делать всякие преступления»5. Безобразные стоят на низшей ступени бытия. Мы видели, что д’Альбер у Готье избегает стариков, поскольку «пытка» смотреть на «уродливые вещи и уродливые лица»6. В одном разговоре Уайльд как-то сказал: «Я считаю уродство своего рода болезнью, а болезни и страдания всегда наполняли меня отвращением»7. В тюрьме он отступится от этой антихристианской позиции. Но гуманность Уайльд приобретает, потерпев крах как художник и мыслитель. Декадентский эстетизм — визионерский идеализм, утверждающий превосходство красоты над всеми другими формами опыта. Уайльд — один из последних теоретиков предмодернизма, настаивавших на неразделимости искусства и красоты. Насыщенное искажениями и разногласиями искусство модернизма восприняло идею Готье о независимости искусства, отказавшись от его культа красоты. Со времен Первой мировой войны одни лишь эстеты-гомосексуалисты развивали философию Готье — Уайльда, используя ее для оценки антиквариата, кинематографии и оперы. Завещанная современным гомосексуалистам остроумная личина Уайльда — подобно набору сборной мебели, целая система ценностей декадентского вкуса.

Нетерпимая в своей исключительности красота вызывает у своих поклонников поразительные мысли. Например, Уайльд говорит: «Как легко было бы разрешить проблему бедности, если бы у бедняков были хорошие профили»8. Вот он, истинно аполлонический голос Уайльда, твердый и определенный. Считает ли он убожество бедноты эманацией недостатка физической красоты? Преображает ли красота духовно? Или просто позволяет беднякам выжить, выпрашивая милостыню либо позируя художникам? Четкий профиль как основание оценки — классовое высокомерие, граничащее с расизмом. От подобных обвинений Уайльд мог бы защититься фразой, действительно сказанной им в «Критике как художнике»: «Эстетика выше этики»9. Выше и ниже: разделяя людей, вещи и мгновения в духе Патера, эстет становится концептуализирующим поклонником иерархии.

Другой пример безнравственной эстетики Уайльда: в «Упадке лжи» выразитель его мнений называет Японию «сплошной выдумкой», а японцев — «просто неким стилем, тонкой фантазией искусства»10. Как в творчестве Готье и Патера, структуру нашего восприятия мира определяет искусство. Уайльд рассматривает японцев издалека, холодным, формалистским взглядом. Жена лорда Генри заявляет: «Вы, кажется, не были еще ни на одном из моих вечеров? Приходите непременно. Орхидей я не заказываю, это мне не по средствам, но на иностранцев денег не жалею — они придают гостиной такой живописный вид»11. Чужеземцы как украшение интерьера. В шестидесятых Энди Уорхол «арендовал» членов своего декадентского подполья для показа на шикарных манхэттенских вечеринках. Поэт Джерард Маланья", сексуально обнажив торс и облачившись в блестящие штаны красной кожи, фотографировался висящим, как картина, на стене, удерживаемый поясным ремнем. После освобождения из тюрьмы Уайльд в письме из Парижа описывает вечер в театре со своим возлюбленным, лордом Альфредом Дугласом: «Бози сидел рядом с немцем, источавшим самые невероятные ароматы, в том числе и расовые (именно запах отличает расы друг от друга)»12. Я заметила, что гомосексуалист уайльдовского типа и сегодня говорит о расах и классах с такой же беззаботной дерзостью. Угнетенные меньшинства стремятся подавлять другие подгруппы. Но лесбиянки так не рассуждают. Напротив, они, насколько мне известно, рьяные популист -ки, в чем, возможно, проявляется их подавленное материнское начало. Мужчины-гомосексуалисты проявляют прирожденное

* Американский поэт, художник, фотограф, соратник Энди Уорхола в 1963—

1967 годах.

чутье к иерархии, не имеющее себе равных в современной культуре вне римской католической церкви. Тяга к иерархии объясняет их культ голливудских звезд, которых блестяще изучили многие из них.

Иерархия, тайный предмет «Дориана Грея», происходит от аполлонического призвания Уайльда — поэта видимого мира. Он говорит: «Как и Готье, я всегда был одним из тех, pour qui le monde visible existe»13. Властитель в силу своей красоты, Дориан сам подчиняется «влиянию» лорда Генри. А Генри, подчиняя своей воле прекрасного эфеба, идет по стопам Вотрена, главы преступного мира из произведений Бальзака. Он приступает к первому этапу интериоризации прекрасного юноши, вторгаясь в его аполлоническую независимость словами, которым сопротивляются аполлонические андрогины. Лорд Генри, как сам Уайльд, цитирует и неверно истолковывает Патера, воплощая монашескую созерцательность Патера в практику: «Единственный способ отделаться от искушения — уступить ему... Новый гедонизм — вот что нужно нашему поколению». Патер снобистски жалуется: «Я не хочу, чтобы меня называли гедонистом. Это создает такое неверное представление у тех, кто не знает греческого». Патер подразумевал очищение чувств, а не сексуальное действие. Уайльда должна была погубить попытка материализовать доктрину своего учителя. Реакция Дориана Грея на продолжительный монолог лорда Генри последовала незамедлительно: «Постойте, постойте! — пробормотал, запинаясь, Дориан Грей. — Вы смутили меня». Он называет «слова» и «музыку» тревожащими, «страшными». Поскольку слова и музыка — дионисийские феномены, Дориан воспринимает их как чужеродное вмешательство. Слова разбивают ледяное единство внутреннего мира гермафродита. Лесть лорда Генри впервые отделяет Дориана от самого себя: «Как откровение пришло к нему сознание своей красоты. До сих пор он как-то ее не замечал». Такое разделение в себе самом становится причиной фаустовского договора: он видит свой портрет с новой позиции, позволяющей ему видеть себя. «Душу бы отдал» за