Личины сексуальности - Палья Камилла

на Дориана с выражением робкого восхищения на грубоватом лице: он в жизни не видел таких обаятельных и красивых людей». Подобно звезде киноэкрана или шоу-бизнеса, он пробуждает в гетеросексуалах бисексуальные реакции. В подавленном настроении он бредет по Ковент-Гардену, как вдруг «один возчик в белом балахоне предложил ему вишен. Дориан поблагодарил его и стал рассеянно есть их, удивляясь про себя тому, что возчик отказался взять деньги»28. Взбудораженный необъяснимой эмоцией, человек безмолвно совершает языческое дароприношение замечательной красоте Дориана.

Дориан привлекателен в изначальном смысле этого слова. Врожденной магнетической силой он настраивает на свою волну чужое воображение. Уайльд рассказал Ришару Ле Гайену притчу якобы о проблеме свободной воли: в этой истории магнит внедряется в сознание группы говорящих металлических стружек, притягивающихся к нему таинственной силой. Уайльд часто говорит о «привлекательности» личности. Например: «Порочность — это миф, созданный людьми благонравными, когда им было нужно объяснить, почему же иные из нас бывают так странно привлекательны». Он имеет в виду, что добродетельные люди следуют абстрактным этическим и социальным системам, тогда как порочные подвластны одной лишь личности, и их «напряжение личности» придает им очарование соблазнителя29. Это вполне очевидно в первоначальном варианте пьесы «Как важно быть серьезным»:

Мисс Призм. Совершенно не одобряю мистера Эрнеста Уординга. Он вконец испорченный молодой человек. Сесили. Боюсь, что это так. Ведь это единственное, чем я могу объяснить его необычную привлекательность30.

В другом месте Уайльд замечает: «Все очаровательные люди испорчены. В этом и секрет их обаяния»31. Они испорчены (spoiled) из-за того, что их алтарь осыпан трофеями (spoils), дарами толпы. Божественная харизма отделяет властителя от народа пропастью привилегий. Лорд Генри говорит о Дориане: «Я... никогда не вмешиваюсь в жизнь людей мне приятных. Если человек мне нравится, то все, в чем он себя проявляет, я нахожу прекрасным». Нарциссическая личность, как психо-тик, живет по собственным законам. И Бэзил тяжко вздыхает: «Его прихоти — закон для всех, кроме него самого»32.

Принимая эту опасную позднеромантическую модель очарования, «Дориан Грей» отдаляется от своих греческих истоков. Подчинение прекрасной личности ведет к вырождению и смерти. Иерархическим отношениям Платона и Шелли садомазохистское наслаждение от страдания неизвестно. Напротив, воображение расширяется, совершенствуясь и очищаясь в аполло-ническом созерцании. Вспомните только, с какой поспешностью Шелли бросает Эмилию Вивиани, как только она перестает служить его художественным целям. Но в позднем романтизме эротика неизлечимо больна одержимостью. Обращающийся к Дориану со словами: «Я слишком боготворил вас» — и умерщвленный прямо перед своим шедевром Бэзил — символ декадентского порабощения33. «Дориан Грей» близок позднему романтизму еще и предпочтением мужского, а не женского обольстителя. Поскольку прекрасный юноша — явление анти-хтоническое и поскольку эстетизм основывается на отклонении от природы, женское начало слабо вторгается в эмоциональный мир романа. Ни одна богиня не любит Адониса. Си-била Вэйн — сентиментальная, бездарная карикатура. Мой принцип психоиконизма: женственная Сибила и ее мать, подобно сэру Леолайну из «Кристабели», растрачивают всю свою творческую энергию на господствующего андрогина. В творчестве Уайльда, как в творчестве Патера, есть лишь одна жестокая, хтоническая женщина — Саломея. В «Дориане Грее» правит триумвират. Три главных героя терпят женское начало только как составную часть их собственного гермафродизма.

Многие разделяют неверное представление, будто прототипом Дориана Грея был любовник Уайльда — мальчишески привлекательный лорд Альфред Дуглас. Но Уайльд встретил Дугласа лишь после публикации «Дориана Грея». Дориан был задуман a priori. Это прекрасный мальчик античности, принявший сложную современную форму. Уайльд пишет Дугласу о «душе художника, что обрела в вас свой идеал, ценителе красоты, которому вы явились безупречным и совершенным»34. Следовательно, первая встреча Уайльда и Дугласа после выхода в свет «Дориана Грея» — платоническое осуществление, подобное тому как встреча Шелли и Эмилии Вивиани стала потрясающим воплощением Гермафродита из только что написанной «Атласской колдуньи». Но Шелли потом написал еще одну великую поэму «Эпипсихидион», потому что между ним и предсказавшим свое появление божеством-гермафродитом не было никаких сексуальных отношений. Позабыв о том, что Сократ воздерживался от близости с Алкивиадом, Уайльд совершает роковую ошибку совокупления с воплощенным идеалом. Безумный Манфред Байрона опускается до такой же унизительной буквальности. Уайльд в «Дориане Грее» верно изображает прекрасного мальчика разрушителем. Дуглас влюбляет в себя и очаровывает Уайльда, путая его зрелые мысли и обрывая его карьеру на пике славы и творческой энергии. Позже Уайльд писал Дугласу: «Основа личности — сила воли, а моя воля целиком подчинилась твоей»35. Дуглас по-детски подбил Уайльда предъявить плохо подготовленный иск за клевету на своего отца маркиза Квинс-берри, и это стало началом быстро развивавшихся событий, закончившихся обвинением Уайльда в гомосексуализме и тюремным заключением, от которого он так и не оправился. Спустя три года он безвременно умер в возрасте сорока шести лет. Уайльд уже был виновен в том, что чувственно воплотил учение Патера, переведя в образе лорда Генри созерцательность в деятельность. Связь Уайльда с Дугласом — самая мрачная из его материализаций, навязанная ему болезненной общественной реальностью, тем апокалипсисом, о котором уже полстолетия пророчествовала теория катастроф позднего романтизма. Падением Уайльда в 1895 году заканчивается эстетизм и декаданс.

Прекрасного мальчика мало волнуют беды, навлеченные им на головы его поклонников, поскольку он едва осознает все, что происходит вовне. Его безжалостность — аполлоническая apatheia, стоическое бесстрастие. В длинном и горьком письме Дугласу из тюрьмы, позднее вышедшем в свет в исправленном виде под заглавием «De Profundis», Уайльд отвергает нелепое обвинение в дурном влиянии на впечатлительного юношу. Он спрашивает Дугласа: «Да и было ли в тебе что-нибудь, на что я мог влиять? Твой ум? Он был недоразвит. Твое воображение? Оно было мертво. Твое сердце? Оно еще не родилось»36. Но тогда следует поставить вопрос о том, что привлекло Уайльда в столь презренном человеке. Истинный эстет всегда влюблен в нарциссическую красоту. В составленном Уайльдом списке недостатков Дугласа нет ничего поразительного и выдающегося. Он в точности совпадает со всей долгой историей западного прекрасного мальчика, который всегда был вещью, objet d’art. Тюрьма лишь изменила перспективу видения Уайльдом все того же неизменного факта.

После того как Бэзил признался в своем обожании, Дориан погружается в размышление, спрашивая себя, «способен ли и он когда-нибудь оказаться всецело во власти чужой души»: «Встретит ли он, Дориан, человека, который станет его кумиром? Суждено ли и ему в жизни испытать и это тоже?» Равнодушный прекрасный мальчик не может любить никого — кроме себя. Его зеркальный образ и становится его «кумиром». Дориан эротически подчиняется картине Бэзила. Впервые увидев красоту своего