Личины сексуальности - Палья Камилла

Дориан Грей похож на ритуальную жертву на ацтекском празднике. Фрэзер сообщает, как в качестве двойника бога

Тецкатлипоки выбирали «самого красивого юношу». Целый год юношу наряжали в «роскошные наряды» и, «не жалея сил и времени, обучали безупречным аристократическим манерам: правильному и благозвучному произношению, игре на флейте, курению и умению вдыхать запах цветов прямо-таки с щегольским видом». Когда он шел по улицам, люди собирались в толпы, чтобы воздать ему дань уважения. Когда его время истекало, эту воплощенную изысканность «распластывали на ступенях храма», ему «вспарывали грудь, погружали руку в рану и вырывали сердце» 44. «Расточительная роскошь и великолепие празднеств», устраиваемых Дорианом Греем, выдают в нем денди, человека со вкусом, покуривающего на досуге сигары лорда Генри, харизматического красавца, привлекающего внимание и вызывающего благоговение прохожих45. Как ацтекский козел отпущения, он наделен многими привилегиями, но обречен, предназначен для казни у подножия идола, и его сердце пронзит нож. Портрет — его божественный двойник, бог, позволяющий ему жить принцем, но жаждущий крови, требующий жертвы.

Другая антропологическая параллель: картина Дориана Грея похожа на полено Мелеагра, в обоих случаях жизнь человека помещена в заколдованный предмет. Я исследовала разработку этой темы в пьесе Суинберна. В предложенной Уайльдом версии нет отождествляемой с природой женщины-хранительницы драгоценных останков, поскольку женщин в романе не много и они ничтожны. Древняя легенда о Мелеагре вбирает в себя первобытные верования о душе. Фрэзер сообщает, что первобытный человек мыслит душу как «конкретную вещь определенного объема, вещь, которую можно видеть, осязать, хранить в коробке или в кувшине. Иначе говоря, как то, что можно повредить, поломать и разбить». Эту сущность можно отделить от человеческого тела, «и все же посредством некой симпатической связи [она будет] продолжать одушевлять его на расстоянии». Но если ее разрушить, то человек умрет навсегда. Тотемистические культуры верят «в возможность помещать душу на постоянное хранение во внешний предмет (животное, растение и т. д.)... так же как люди не носят при себе крупные суммы, а помещают их на хранение в банк»46. В «Дориане Грее» романтическая приливная динамика регрессии возвращает искусство к примитивизму. Эстетизм конкретизирует невидимый мир, позволяя Дориану вложить свою душу во внешний предмет, воздействующий на него, по словам Фрэзера, «посредством некой симпатической связи... на расстоянии». Пытаясь уничтожить его, Дориан умирает. В «Дориане Грее» злой тотем соблазняет утонченного эстета на совершение варварского поступка, ужасного убийства Бэзила. Этот роман подтверждает мое определение декаданса как утонченности, незнакомой с человечностью или гуманизмом.

Уайльд исходит из обычных аполлонических предпосылок. В «Критике как художнике» он говорит: «Форма — это все. Это секрет жизни... Научитесь поклоняться Форме, и не будет в искусстве такой тайны, которая вам осталась бы недоступной»47. Восхищаясь живописью прерафаэлитов, он осуждает импрессионизм за «тусклые души и сумеречные мозги»48. Вслед за Блейком он предпочитает ясность четкой аполлонической грани. Даже в этюдах мерцающего света кисти Моне западная живопись проявляет истинно аполлонические покой, устойчивость и четкие внешние очертания. В портрете Дориана Грея странно то, что он пребывает в состоянии дионисийских метаморфоз. Меняющаяся картина оскорбляет красоту и форму: Дориан говорит об «изменившихся чертах» лица на портрете, о «мерзком портрете, который приходится прятать от всех», о «сверхъестественной жизни души в портрете». В портрете борются за превосходство природа и искусство. В картину вселилась демоническая, изменяющая формы сила, потому что Уайльд попытался заставить природу отречься от власти. Он открывает «Упадок лжи» словами: «Чем лучше мы выучиваемся разбираться в искусстве, тем делаемся равнодушней к природе. Ведь что открывает нам искусство? — что в природе нет никакой соразмерности, что она на удивление груба, до крайности монотонна и лишена какой бы то ни было завершенности»49. Эту мысль Уайльд заимствовал у Бодлера при посредстве Гюисманса. Приписывая высшую ценность искусству, Бодлер вовсе не скрывает буйную силу природы. Грезящий герой Гюисманса до смерти перепуган первобытным удушающим буйством природы. Но в творчестве Уайльда природе явно не хватает архетипической силы. Немногочисленные описания природы в романе Уайльда — прелестные и малозначительные картинки. В «Дориане Грее» природа, отказавшись войти, проникает прямо в портрет-двойник и разъедает его изнутри: «Очевидно, ужасная порча проникла изнутри. Под влиянием какой-то неестественно напряженной скрытой жизни портрета проказа порока постепенно разъедала его. Это было страшнее, чем разложение тела в сырой могиле»50. Поглощение, текучесть, хтонический мрак.

Аполлоническая картина растворяется и разлагается в дионисийском потоке.

Запертая классная комната на чердаке, созданный Дорианом приют искусства, напоминает замок, в котором встречаются кровосмесительные близнецы из поэмы Байрона, или башню, в которой девушка из рассказа Э. По позирует своему мужу-художнику. К тому же эта комната — мавзолей, покрытое пылью место детских игр Дориана, оставленное в первозданном виде, как свадебная зала мисс Хэвишем из романа Диккенса. Следовательно, портрет Дориана — ка, двойник усопшего в египетских гробницах, осыпанный куклами и бытовыми предметами. Ворвавшиеся в комнату испуганные люди похожи на археологов, обнаруживших, что мумия царя выброшена на пол расхитителями гробниц. Став трупом, Дориан достигает крайней степени овеществления. В начале романа портрет еще не закончен. Бэзил завершает его, когда под влиянием лорда Генри начинает меняться сам Дориан. От ссоры с Сибилой Вэйн и вплоть до конца романа портрет находится в состоянии непрерывного изменения. Дориан перенимает роль Бэзила и сам становится своим портретистом, перерабатывая картину при помощи телекинеза. В конце концов портрет приобретает устойчивость только после смерти позировавшего для него человека, красоту которого портрет забирает себе. Следовательно, «Дориан Грей» и роман Вулф «К маяку», испытавший, как я подозреваю, очень сильное его влияние, похожи смежным движением картины и романа, их взаимозависимым развитием, предполагающим, что последние мазки наносятся на полотно на последних страницах романа.

Рисуя свой портрет, Дориан становится художником жизни в стиле Нерона, пишущего автобиографию извращенца кровью страдающих от него людей. Первая максима предисловия Уайльда к «Дориану Грею», подражающего полемическому предисловию Готье, гласит: «Художник — тот, кто создает прекрасное». Но превращающий жизнь в произведение искусства Дориан — тот, кто творит безобразное: отталкивающий автопортрет, а затем и труп Бэзила, существо, поражающее своими изломанными формами, существо, «неестественно вытянутые руки» которого «казались очень длинными». Художественный стиль Дориана предвосхищает экспрессионизм. Жестокость убийства Бэзила разительно контрастирует с утонченным вкусом Дориана. Дориан словно сражен пароксизмом демонической силы, ворвавшейся в аполлонический мир совершенной формы. Мы наблюдали подобный эффект в той сцене «Медеи» Еврипида, где царь и царевна тонут в