Личины сексуальности - Палья Камилла

разрастаются. Мы утопаем в обилии тождественных женщин (всего их — восемнадцать), клонирующих себя и пресыщающих наш глаз. Избыток красоты вызывает декадентское несварение желудка. Садомазохистская картина «Колесо Фортуны» умножает мужчин. Огромная Фортуна поворачивает свое пыточное колесо, связывая цепью прекрасных юношей, мужеподобных одалисок в напряженном стиле позднего Микеланджело. Каждый как две капли воды похож на следующего за ним, с вытягиваемыми в сладострастной муке конечностями.

Укрытая в приюте природа Берн-Джонса породила модерн, процветавший с 1880-х годов до Первой мировой войны. Затем машинная культура четкими геометрическими линиями превратила органические образы модерна в «арт деко». Так неожиданным завершением традиции Спенсера, продолжавшейся на протяжении всего высокого и позднего романтизма, стали Крайслер-Билдинг и Радио-Сити-Мюзик-Холл. Змеящаяся линия Берн-Джонса восходит к Блейку, и хищные огненные цветы Блейка открывают скрытый сексуальный смысл арабесок модерна. Многочисленным историям искусства модерна не хватает психологической проницательности. Двадцать лет назад я была поражена популярностью искусства модерна среди гомосексуальных мужчин-эстетов, которым не нужно было возрождать ни его, ни Бердсли, поскольку для них они никогда и не умирали. В любой звезде, в любом стиле или произведении искусства, прославленных этими александрийскими гомосексуалистами, всегда присутствует скрытый гермафродизм. Вот почему искусство модерна — самый бесполый стиль со времен маньеризма.

Модерн, в отличие от исламской манеры, не назовешь ценностно-нейтральным. Но в таком случае ничто в искусстве не назовешь ценностно-нейтральным. Стиль — всегда смутная эманация суждений о природе и обществе. Искусство модерна подсознательно выражает декадентский взгляд на мир. Комнаты или здания изогнуты ритмами кривых линий — сексуальное ниспровержение западной энергии, со времен Египта возводящей свои общественные постройки по устойчивым квадратным параметрам мужской груди. Основное течение западной архитектуры придерживается рациональной организации, чуждой индуистским храмам с их лабиринтами-ловушками и облепившими наружные стены скульптурами. Модернистские комнаты и пещеры Антонио Гауди выглядят архаично из-за женственных выпуклостей. Искусство модерна активно, но бесплодно. Листья и лозы, скользящие вверх по воротам, решеткам, фонарям, оконным стеклам и по переплетам книг, — сад нравственного мрака, джунгли, исправляющие сделанное людьми. Как и «Наоборот» Гюисманса, модерн показывает абсолютную нелепость и бездуховность природы, первобытное переплетение проникающего движения растений. Искусство модерна — пышный, но бесплодный сад. Полнота Китса сохнет и увядает. Искусство модерна — урожай шипов и колючек. Оно показывает современный город Содомом, объятым черным пламенем.

Оно показывает природу холодной жизненной силой, корча-щейся в предсмертных судорогах. Модерн совмещает примитивное с изысканным, используя декадентскую технику, изобретенную в искусстве эллинизма и превращенную в жестокую забаву и игру римскими императорами.

Критики порочат живопись Берн-Джонса, считая ее слишком «манерной». Но таково элегантное самосознание маньеризма. Даже вкрадчивые японские интерьеры Уистлера проявляют маньеристскую линейность; его чистая, строгая линия анато-мична. С самого зарождения архитектуры дом и тело уподоблялись друг другу. Крепкая, грудастая викторианская grande dame' — роскошная софа. Высокая, плоскогрудая новая женщина прерафаэлитов, похожая на бисексуальную Сару Бернар, — костлявый стул Макинтоша: родство душ за чашкой чая на шотландском пыточном станке. Маньеристское искусство модерна отказывается от женской массивности и сокровенности. Его железные спирали замороженной растительности сводят на нет плодородную текучесть природы. Его плети — садомазохистская метафора — терзают глаз. Модерн борется с хтоническим и, подражая ему, стремится силой искусства придать ему застывшую форму. Искусство модерна — позднеромантический аполлонический стиль, превращающий вечное движение природы в вечный застой.

Берн-Джонс, основатель модерна, показывает медузоголовую природу во всем ее подавляющем хаосе. Беспробудно спящие прелестные рыцари «Зарослей шиповника» раскинулись под стенами замка Спящей красавицы (рис. 39). Сброшенные доспехи увиты невероятно густыми зарослями ежевики — бот-тичеллиевский частокол сосен вернулся на средневековый гобелен. Мать-природа победила мужественность. На величайшем полотне Берн-Джонса «Проклятие исполнилось» Персей становится Лаокооном в кольцах извивающейся природы (рис. 41). Оформление напоминает рисованные буквы «Книги Келлз»"', поскольку романтизм — священный текст культа природы. Персей поглощен изголодавшейся утробой блейковского цветка. Картина подтверждает, что вьющиеся лозы модерна — абстрактная версия демонической природы, ставшей агрессивной, чтобы заманивать и душить все человеческое. Медный змей

* Знатная дама (фр.). — Ред.

** «Книга Келлз» — обнаруженная в 1541 году в ирландском аббатстве Келлз древнеирландская рукопись IX века.

Берн-Джонса — завиток металлической конструкции модерна. Металлическая органика неодолима, в то время как Персей облачен в фантастические зеленолиственные доспехи. Греческий герой превращается в поросшего листвой рыцаря Артегалла, возвращающегося в природу. Поэтому в отношении картины Берн-Джонса правомерен вопрос: есть ли хоть что-то хтониче-ское в змее, обвившемся с Персеем? Правда ли, что природа скоро поглотит мужское начало? Легенда гласит: Персей побеждает. Но на полотне изображен архетипический момент сомнения, охватывающего всех нас в нашей непрекращающейся борьбе с природой.

Другие прерафаэлиты меньше интересуются проблемами секса и природы. Холмен Хант иллюстрирует некрофильскую поэму Китса картиной «Изабелла и горшок с базиликом» (1867), где скорбящая девушка орошает слезами отрубленную голову своего возлюбленного. Уильям Моррис переносит черты Элизабет Сиддел, ее пухлые губы и струящиеся волосы в своего «Архангела Гавриила» (1862). Саймон Соломон переделывает ее облик для полотна «Перед рассветом» (1869): андрогинные брат и сестра с кожей цвета слоновой кости предвосхищают гомо-эротических эфебов Жана Кокто. Их смутно ощущаемая кровосмесительная близость сознательно воспроизведена в образе зачарованных моряков-близнецов, появляющихся в великолепном пип-шоу “Мадонны «Открой свое сердце» (1986), и это во многом подтверждает мою теорию о симбиозе искусства и порнографии.

Близкий Россетти по духу художник континентальной Европы Гюстав Моро был на два года его старше. Моро делает с байроническим Делакруа то же самое, что прерафаэлиты сделали с Китсом: превращает тепло и энергию в застылость и замкнутость. Статичный, лапидарный ориентализм Моро идет от Флобера, перенявшего его от Готье. Инкрустации драгоценных камней на его мрачных полотнах — упомянутый Патером налет возраста и износа. Гангренозные поверхности испещрены Декадентски раздробленными частицами души. Моро замещает органическое неорганическим, тем самым иллюстрируя бегство эстетизма от текучести. Его цветистый византийский стиль похож на «черный алмаз» Бальзака — кузину Бетту — аполлонический кристалл, обросший хтонической тьмой. Крайняя Декоративность искусства поздней поры смягчает напряженные отношения социальной роли и гендера. Наружность находится по ту сторону тела и по ту сторону пола. Следовательно, главные герои Моро — андрогины. Гюисманс в «Наоборот» причислил этого художника к декадентской традиции, заставив Дез Эссента купить два рисунка из серии «Саломея», вдохновившей пьесу Уайльда и оперу Штрауса.

Главная тема Моро — роковая женщина: Юдифь, Далила, Елена, Клеопатра, Мессалина, фиванская Сфинкс. Моя любимая вещь у Моро — написанный блестящим маслом набросок «Елена у Скейских ворот» (рис. 42). Грубые, быстрые мазки предвосхищают абстрактный экспрессионизм. Кажется, будто прогуливающаяся вдоль высокой троянской стены гигантская Елена умаляет город. Пустое лицо