Леттризм: Тексты разных лет - Исидор Изу

15 ноября 1999 г.

В Париже, дома у Исидора Изу.

Приложения

Размышления об Андре Бретоне

Его поколение является активно посредственным. Оно не создало никакого Пруста, никакого Бергсона, никакого Валери, никакого Пикассо.

По сравнению с тем, которое дало Малларме, Верлена, Рембо, это поколение выглядит прахом, светлячками в траве, абсолютно нищим.

И человек, мечтающий о Декарте и тем более о немыслимом до сих пор мраморе, непременно решит, что можно называть их любыми словами и обращаться с ними как попало; при лакеях титанов мы не следим за выражениями. Что можно судить о них непредвзято. Следующая далее беседа поднимается на высоту партнёра, но не более. Мы можем позволить себе в отношении него эту роскошь, оставаясь беспристрастными.

Бретон является не заметным, но наиболее заметным среди невидимых. Единственным, к которому можно прикоснуться или с которым можно пообщаться. Тем, с кем стоило бы мимоходом поздороваться. «Темпераментом», прожевавшим и перемоловшим своими челюстями всё, что только можно, а потом изрыгнувшим это феерически пёстрой блевотиной. Наиболее густо перемешанной и самой бодрящей жратвой, какая только бывает в нынешний столь колоритный период французской литературы (разрисованный красками, обесцветившимися до серого).

Я позвонил Бретону, когда организовывал мероприятие и необходимо было любыми средствами заполнить зал. Я думал увидеть Бретона после публикации моей второй книги1 по вопросам чисто политическим; некоторым он казался львом, а другие делали вид, что принимают его за льва. Мы планировали превратить его в приманку для публики, и он разгадал этот замысел, поскольку первыми словами, которые он сказал мне, были: «Я не ходил посмотреть на Вас до сих пор вопреки моему желанию, поскольку боялся послужить рекламным целям». Без сомнений, мы предпочли бы Стена Лорела и Оливера Харди или хотя бы Риту Хейворт2 (последнюю – главным образом благодаря её ножкам), но поскольку мы не располагаем финансами…

Я не был скромен, но он держался в дружелюбной манере, как будто рад познакомиться со мной: «…после столь долгого времени в поисках чего-то нового».

Он сохранял эту дружелюбную манеру вплоть до вечера «незабываемой» ссоры.

Но обратимся к порядку событий: по телефону я пригласил его прийти на нашу манифестацию.

Он сказал: «Да, но сначала я бы хотел встретиться с Вами».

Я: «Я приду с друзьями…»

Он: «Я бы предпочёл увидеть Вас одного…»

Мы встретились в “Rhumerie Martiniquaise”. Он был толстым мсье-мадам (иногда очень мсье и чаще очень мадам). Из него получился бы обрюзглый и комичный висельник (но и из меня, быть может, однажды?..). Он был полон здравомыслия (в хорошем смысле); никакой «театральности», которой я опасался, никакой напыщенности, которую ему приписывают его враги. Он был столь же умным, сколь и его книги, и для меня было таким же удовольствием общаться с ним, как с моими лучшими друзьями.

Формулировки, демонстрировавшие его сознательность.

– Один из Ваших друзей, леттрист, сказал мне, что Вы хотите меня устранить… Я не понял этого. До сих пор хотели устранить лишь тех, кто был действительно «устранимым».

– …Аполлинер более важен, чем я, своими произведениями, но менее важен, я уверен, своей жизнью…

(Впрочем, жизнь – это то, что сломало Бретона; в отличие от Малларме, Канта или Спинозы, он не знал, что необходимо учиться быть посредственным, чтобы мочь сотворить вообще какое-либо произведение, и научиться этому хотя бы настолько, насколько требуется, чтобы сотворить это произведение…)

– Когда Тцара прибыл в Париж, я полагаю, он обладал этой методичностью, которую Вы ему приписываете во «Введении»3. Затем в его распоряжении оказался я со своими скромными средствами.

Я объяснил ему, насколько меня изумляет, что он принимает леттризм, тогда как его «люди» никогда его не принимали:

– Они извращают и предают суть сюрреализма, которая заключается именно в открытии, принятии новых формул.

Я ему обрисовал в нескольких фразах мою политическую концепцию, суть нашей будущей ссоры. Когда я в форме, я могу быть достаточно убедительным, основательным, неоспоримым. Он очень быстро понял и почуял важность идеи. Я вкратце очертил ему, почему молодёжь является сейчас новой экономически и социально подчинённой прослойкой, способной сделать революцию после пролетариата. Он сказал мне: «Я не думал о молодёжи. (Если бы он думал, он не был бы троцкистом.) С идеей молодёжи, возможно, мы можем двигаться вместе». Он пришёл на нашу манифестацию; бессвязно бормотал, как обычно; он сам сказал впоследствии: «Манифестации дадаистов и сюрреалистов не проходили иначе. Это время, которое впоследствии добавляется к легенде, преувеличивается и исправляется».

После выхода моей второй книги я позвонил ему, и он пригласил меня к себе: именно в тот момент у меня промелькнули первые догадки о возможной ссоре.

Во-первых. Когда я ему сказал, что прочёл недавно фразу из Арагона, которая меня растрогала, он рассердился: «Как? Невозможно быть тронутым Арагоном… и т. д. и т. п. Я его больше не читаю… и т. д. и т. п.»[23]4.

Впрочем, невозможно обвинить меня в особой любви к Арагону. Но необходимо быть всесторонне развитым и свободным, умеющим различать. Не следует бояться того, что нравится, или того, что вызывает отвращение; не следует быть однояйцевым, задавленным единственной жалкой идеей, ограничивающейся слепым движением по кругу, особенно когда она является механикой, как конкретный тип письма5.

Я пытался обсудить это, но я был у него, на его собственной территории.

Во-вторых. Бретон сказал: «Что касается молодёжи, то я хотел убедить моих друзей отправить письмо в “Combat”6. Я объяснил, что особенного есть в этой прослойке; даже жилищный вопрос (sic); мои друзья отвергли мою идею, поскольку после обсуждения на протяжении целого вечера мы так и не смогли прийти к единому мнению».

Я знал, что Бретон скопировал и спародировал произведения бесчисленных предшественников, которые помогли ему заполучить необъятное целое, гигантское, обширное и плохо скроенное. Начиная с Аполлинера и двигаясь к Жаку Ваше7 (помимо нескольких мелких плагиатов из Фрейда и Бергсона, которые он был вынужден покорно признать); я также вспоминаю про Тристана Тцара, которого он весьма дипломатичным образом попользовал и ободрал. Его темперамент расправил чужие паруса, но у него самого никогда не было ни одной собственной идеи. Он был воздухом, которым надувают воздушные шары соседской детворе; чем-то вроде лёгких. Этот матадор и ветеран литературы хотел сделать моё творение соусом, приправой к вареву в его котле. Я был согласен на то, чтобы он барахтался в этом котле среди моих идей, но не раньше, чем я их опубликую. Я знал, что я достаточно одарён, чтобы общаться с ним