Леттризм: Тексты разных лет - Исидор Изу

В завершение я предложил ему объяснить политическую концепцию его друзьям, поскольку мне было необходимо присоединение «сюрреализма» к нашему движению. Использованная ничтожными парижскими журналистами отделов светской хроники, эта «сенсация» могла позволить нам достичь нескольких более конкретных побед. Согласно фразам из его «Лекции в Йеле»8 он не исключал возможности такого присоединения. Мы назначили встречу в кафе на Place Blanche, где они встречались среди завсегдатаев, кажется, каждую среду вечером.

Моя первая бестактность: я опоздал на полчаса. Это сделало его нетерпеливым. Но ещё не яростным. («Как невежливо», – сказал он чуть позже.)

Вокруг была его свита из выцветших приличных пожилых женщин, где моллюск Виктор Браунер9 со своим единственным неподвижным глазом, пилочка для ногтей Андре Бретона, оставил свой влажный, ядовитый и колышущийся след.

Он пережёвывал злословия, как колдун, между своими вставными челюстями и дёснами, и я не мог выпустить стрелу в Бретона без того, чтобы он не бросился облаивать врага своего прекрасного хозяина. Я полагаю, что он сильно любит Бретона, потому что обязан ему своей карьерой, своим хлебом насущным. Такова была природа его любви; и потому, будучи иностранцем, я не люблю некоторых иностранцев, которые виляют хвостом и кусаются под покровительством важной персоны; это то, что позволяет им заполучить себе дорогу «в жизни».

Мы, наивные, считаем себя «объективными» и изображаем «беспристрастность». Но сколь низким духом банды обладала его маленькая паства с ним, Бретоном, в центре, знающим все стратегические уловки кафе, все ухищрения литературной политики, все старые злобные козни прапорщиков, передающиеся из рук в руки, из уст в уста!

По правде говоря, он очень внимательно слушал фрагменты моего выступления и столь удачно связывал их с тем, что он мог бы сказать, что в какой-то момент я встал и прервал свою речь.

Уточню, я объяснял мои новые экономические теории. Но этот человек, который не знал ничего о политэкономии, которого никогда не слышали говорящим о Рикардо, Вальрасе, Ле Пле или Шумпетере10, качал головой с весьма сведущим видом, как эти старые сплетницы, которые предугадывают все события квартала прежде, чем они случатся.

У него были повадки тех старых бонз, которые слушают нас так, как будто «всё уже было сделано», и у которых есть ощущение, что они оказывают нам большую честь, заимствуя у нас плохо усвоенную идею, которую они «лучше» разовьют в следующей публикации.

Я встал и отказался продолжать свои объяснения, поскольку дискуссия приняла такой оборот (или, по крайней мере, мне так показалось).

В этот момент из Бретона забило фонтаном. Поскольку у него есть опыт старости и весь словарный запас консьержки (и реплики те же), он с лёгкостью меня сделал. Я никогда не сопротивлялся своей консьержке, и она легко сокрушала меня своей скоростью речи, поскольку в подобных ситуациях я долго раскачиваюсь.

Он вскричал: «Вас интересует лишь Ваша собственная слава! Вы даже не верите в своих друзей, Вы их используете!»

Он осмелился говорить о друзьях, тот, кто был высмеян и оплёван всеми своими, начиная с Супо и Витрака и заканчивая Десносом и Превером11, тот, у кого не осталось никого из его прежних друзей, человек, знавший за всё своё существование лишь будд, перед которыми он выгибал шею (например, Аполлинера), и крайне великодушных жополизов, для которых он раздвигал свои булки.

Он сказал мне: «Вы карьерист». И я сказал ему: «Это правда». Но я думаю, что являюсь им в том же смысле, в котором им были Ленин, Ницше или Руссо; в том смысле, что я хочу перевернуть мир; а также я хочу достичь установления моей правильной концепции над остальными, ничтожными и незначительными. Тогда как он, Бретон, – это карьерист обратного типа, лицемер и бездарь (как туберкулёзник, плюющий в стакан соседа), который может сегодня добраться лишь до того или иного кафе, “La Place Blanche” или “Les Deux Magots”, но не далее.

Он сказал мне (и это показалось ему очень серьёзным): «Вы хотите вербовать рекрутов, я, Бретон, не хочу их вербовать». И он лгал, тот, кто с момента своего прибытия в Париж начинал третий или четвёртый период вербовки в никуда, тот, кто после месяца страданий с помощью несметного количества улыбок, поцелуев рук и воркования (так как он крайне угодлив с дамами) смог наконец собрать самое большее десяток молодых людей, от которых, как всем известно, требуется лишь вести себя спокойно по понедельникам в “Deux Magots” во время сеансов воспевания мсье Бретона.

И под конец, исчерпав свои аргументы, он закричал высшее оскорбление: «Без сомнения, Вы примете кюре в качестве адептов!» Мы сказали «да», мы объединим всех, кто пойдёт с нами. И он перешёл на вой, тот, кто каждую неделю пишет бессвязные статьи в журнал кюре “Figaro littéraire”12, журнал попов типа Мориака, Клоделя, Таро и т. д.

Мне отлично известно, что всё это очень незначительно и очень мелочно, но я предупреждал читателей, что подниму спор на высоту партнёра, но не выше. Я также предупреждал, что речь идёт о посредственном поколении, знавшем столь многое в жизни и столь малое в книгах и творениях. Кто не видит ничего, кроме собственного крошечного пупка, – безумец.

Заключение

1. Ничему нельзя научиться из спора с человеком, который пишет книжонки. Первый шок от встречи развеялся (шок, вызванный необходимостью интегрировать реальную личность в созданный образ), и он остался лишь мсье, который среди всеми забытых с таким трудом пережёвывает жалкую пищу Андре Бретона.

2. Если установить созидание в качестве высшей точки на шкале ценностей, то к находящемуся на уровне высоты данного спора следует относиться без жалости. Надо уметь вырвать из себя назойливый сентиментализм нашего времени по отношению к конкретным персонажам, более или менее «великолепным» и «потрясающим».

Необходимо научиться презирать. Наше величие начинается с нашего презрения.

3. Наше поколение и каждый из нас определяет меру своей значимости по тем маршрутам, которые он способен пройти самостоятельно, без благожелательных советчиков за спиной[24].

Хроника жизни и творчества Исидора Изу

1925. 29 января в семье мелкого предпринимателя в городе Ботошани (Южная Буковина, Румыния) родился Иоан-Исидор (Ион-Исидор) Гольдштейн, использовавший в качестве творческого псевдонима уменьшительное имя Изу, которым в детстве его любила называть мать.

1942. По словам Изу, история леттризма начинается 19 марта, когда фразу «Поэт расширяет слова» в переведённом на румынский язык сочинении немецкого философа Г. Кейзерлинга он неверно прочитал как «Поэт расширяет гласные».

В период жизни Изу в Румынии появляются его первые леттристские тексты и рисунки.

1944. В конце года в занятом Красной армией Бухаресте с тремя своими товарищами