Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

около не ходила. Ей нравились люди, подходившие к этим делам со всей серьезностью, а Жан-Поль Риопель вроде как немало в этом поднаторел и способен был трахаться мощно и от души. Есть одна черно-белая фотография – Жан-Поль Риопель стоит там на фоне абстрактной картины, и в глазах Риопеля на этом фото – в них что-то есть. Он смотрит не в объектив, а чуть в сторону. Мне он чем-то напоминает животное, зверя. Тут он уже не первой молодости, его изумительная копна волос стала жестче. И эта волосяная щетка делает его еще более звероподобным. Пугающим. Пугающие, крупные черты. Мясисто-чувственные. Он смотрит куда-то влево, а его взгляд – одновременно спокойный и яростный.

«Вот именно такой человек, такой полузверь – он реально мог бы меня потянуть», – размышляла, наверное, Джоан Митчелл. Я немного додумываю. Но поступки и письма Джоан Митчелл дают все поводы полагать, что эта звериность – как я это обозначил, – Жан-Поля Риопеля ей нравилась. Он все делал по-крупному. Любил широкие жесты. И Джоан Митчелл это нравилось. Нравилась его дикая необузданность и еще то, что он умел to take a body downtown, как могла бы выразиться Лана дель Рей. Он хорошо одевался и возил ее кататься в тот самый downtown. Они запрыгивали в «Бугатти» и ехали кататься по центру города в белых шарфах – выходило чертовски эффектно. Он такое умел. Был энергичным, на кураже. А затем, после дикой тусы, срывал с нее купленное ей платье зубами. И они вновь катались – но уже иначе. Блеснут его звериные зубы, и коктейльное платье – на лоскуты. Тут я лишь предполагаю, но побьюсь об заклад, что недалек от истины. Я лишь делюсь картинкой из головы. И картинка такая, что там Жан-Поль Риопель, озверев, разрывает зубами бретельки на платье Джоан Митчелл.

Еще он слал письма. Порой Жан-Поль Риопель надоедал Джоан Митчелл едва не до тошноты, и она возвращалась в Чикаго или в Нью-Йорк. Точных дат я не помню. Да и какая разница? Она моталась во Францию, а затем обратно в Соединенные Штаты, и в истории всегда был замешан Жан-Поль Риопель. Зверь всегда таился у нее в мыслях, таился в ней самой, выжидая. Жан-Поль Риопель был мил ее чреслам, но дело было не только в этом. Он был ее любовником, его острые звериные зубы рвали бретельки на ее платьях. Но еще он слал письма. Уговаривал в этих письмах вернуться. Умолял. Или в безумной злобе начинал угрожать. Или жеманно манипулировал. Дергал за вообще все ниточки.

Эти письма приводили джоанмитчелловы разум и дух в несказанную ярость, и трудно вообразить, что без всех этих ролевых игр со стороны Жан-Поля Риопеля Джоан Митчелл захотела бы раз за разом возвращаться во Францию и, наконец, позволила бы городку Ветёй поймать ее на более тонкий крючок. Потому что – ну кто, если не Джоан Митчелл, подхватит импрессионистский проект? Кто, если не Джоан Митчелл, вырвет абстракцию из лап формалистов и снова отдаст поэтам? Кто, если не Джоан Митчелл, вернется к импрессионизму? Кто лучше нее с этим справится? И Ветёй неким образом это знал. Неким образом это знали и призрак Моне, и его покойная жена Камилла. И вот они спустили с цепи своего зверя, своего Калибана, свое секретное оружие. И было имя тому Калибану Жан-Поль Риопель. Его священной миссией было выкрасть богачку из Чикаго и обратить ее в затхло-старинном городке Ветёй во что-то новое – и в это же время очень и очень древнее и устрашающее. Такая у Жан-Поля Калибана-Риопеля была священная миссия – заставить Джоан Митчелл принять худшее и несуразнейшее решение в ее жизни. Пойти по кривой дорожке. Отменить историю. Выбрать неверный путь. Стать потерянной. Провалиться. Сойти во ад. Быть уничтоженной. Подхватить прерванный импрессионистский проект. Нелепо.

Итак, Джоан Митчелл преследуют призраки и то нечто древнее и забытое, что затаилось в тенях Европы, утраченное время, Моне, его покойная жена – то есть покойные жены, но об этом позже, – ее преследуют смерть самого Моне и сама смерть – та самая смерть, которая была подлинной темой импрессионизма и подлинной темой всего стоящего, что Моне когда-либо написал.

Идеально.

XI

Еще пара кратких мыслей об утрате и смерти

Когда люди ассоциируют Моне с каким-либо местом, им всегда приходит на ум Живерни. А почему должно быть иначе? Ведь там-то Моне и обосновался, чтобы писать свои эти кувшинки и вновь и вновь подмечать, как такой-то свет ложится на такую-то водную гладь. Можно сказать, что Живерни – место триумфа Моне. Живерни – он выпал на долю Моне, но выпал на долю лишь после ветёйского ада. Потому что Моне превратил в Моне именно Ветёй. И ничего приятного в этом не было. Чтобы наконец обрести Живерни, Моне пришлось быть уничтоженным. Такой вот несложный факт. Ему пришлось сойти в местечко Ветёй и пережить крушение. С ним это просто случилось. Он такого не выбирал. Такое не выбирают. Такое выпадает на долю. Переживается как страдание. Моне пришлось пережить смерть его первой жены, Камиллы. В городке Ветёй ее постигла ужасная смерть от рака шейки матки. В городке Ветёй вместе с Клодом Моне и Камиллой жил их сын или какие-то еще дети – этого я не знаю и это не столь важно. Моне в те дни пытался сообразить – а что ему, собственно, делать со всем этим светом и импрессионистскими приемами импрессионизма. Он сомневался, что ему, собственно, делать, а его супруга была отнята у него и рассеялась в зыбкой дымке между жизнью и смертью.

Там-то Моне и понял, как рисовать, подлинно этому научился. Понимаете, да? Он научился рисовать именно в царстве мертвых. Он понял, что благодаря живописи можно показывать, как нечто уходит, хотя и присутствует. Вот он – настоящий триумф импрессионизма, хотя этого никто и не признаёт. Истина импрессионизма – это смерть. Живопись Моне одержима смертью как никакая другая живопись. В этом ее величие. Все эти разговоры про свет – они упускают суть. Свет-то есть. Только вот нахуй свет. Великими эти картины делает вовсе не свет, а смерть. Свет не стоил бы и ломаного гроша, не будь он настолько пропитан смертью.

XII

Сошествие во ад. Его предприняли многие. Вот, например, Одиссей. Он на такое решился из-за Цирцеи. А какое отношение имеет ко всему этому Посейдон? Что скрывают пучины?

Отправиться в