Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

Париж на рубеже 1950–1960-х годов – для художника из Нью-Йоркской школы это, по сути, значило отправиться в царство мертвых. Именно туда и стремилась Джоан Митчелл. Хотя, конечно, не то чтобы это осознавала и вовсе на самом-то деле этого не хотела. Кто рвется навстречу смерти? Ну вот она рвалась. В самом глубинном смысле – она ее возжелала. Она хотела отправиться в царство мертвых, потому что в каком-то смысле хотела умереть – вот что я утверждаю, как бы шокирующе это ни звучало. Конечно, она хотела умереть не физически. Впрочем, надо сказать, что иногда ей хотелось и этого – умереть физически. А кому иногда не хочется? Порой кажется, что лучше всего – умереть. Что так проще и лучше всего. Что это облегчение. Может, наилучшее для человека – вообще не рождаться. Второе же по достоинству, раз уж родился, – поскорей умереть. Такая вот мысль иногда приходит. Кому доставало смелости, чтобы ее продумать – те эту мысль проговаривали раз за разом и во все эпохи. Отправиться в Париж, а затем, в конечном счете, в Ветёй – такой вот поступок очень похож на самоубийство. Можно ли так сказать? То было сошествие во ад – не в обиду французам будь сказано. В данном случае роль загробного мира – места, куда отправляются, чтобы сгореть, – сыграла для Джоан Митчелл именно Франция. А Жан-Поль Риопель был в этом сошествии Джоан Митчелл во ад всего лишь проводником.

Но зачем вообще кому-либо отправляться в ад? С чего бы у человека возникло такое желание – сойти во ад? Ответ, на самом-то деле, довольно простой. Сошествие во ад совершают, чтобы что-нибудь там отыскать. Вот, например, Одиссей: он спускается в бездны Аида, потому что ему сказала Цирцея, а Цирцея – это такой человек (или чародейка, называйте как хотите), к чьим советам реально стоит прислушаться. Цирцея говорит Одиссею, чтобы он отправлялся в Аид, потому что там, если повезет, он встретит Тиресия, а встреча с Тиресием – это всегда круто, потому что Тиресий прорицатель, а прорицатели – это такие люди, которые видят дальше и глубже прочих. Они наделены даром откровения. Они открывают, являют всякое – и людей, которые это всякое просили явить, это, как правило, раздражает, потому как у людей, жаждущих откровений, как правило, какая-то дурь в башке, якобы им позарез нужна та или эта фигня, и прорицатель, как правило, обиняками и ухищрениями дает им понять, что жизнь, по сути, вовсе не в том, чтобы ты заполучил что-то, что якобы хочешь, а в том, чтобы тебя с твоими хотелками стерло в пыль и ты вышел с обратной стороны – либо как полная развалина, либо как новый человек, серьезно переосмысливший список своих хотелок с начала и до конца. Короче, в Аид отправляются, чтобы отыскать там кого-то, кто поможет тебе умереть. В Аид отправляются, чтобы выяснить: то, чего тебе якобы хочется – это говно и полный идиотизм, а сам ты – дебил. И затем прорицатель или какой-то еще мертвец из подземного мира призывает тебя оставить ту жизнь, какая у тебя якобы была наверху, умереть для самого себя и переродиться в нечто иное, в кого-то еще – по внешним признакам, разумеется, оставшись кем был, но совершенно преобразившись. В точности в того, кем и был, но столь же в точности и совершенно в кого-то другого.

В такое вот странствие и пускается Одиссей, и именно такова суть истории, которую нам рассказывают в «Одиссее».

В общем, Одиссей и его ребята отшвартовывают корабль, спускают его на «священное море», а «богиня ужасная в косах прекрасных» шлет им вослед попутные ветры. Это Цирцея, а она такой персонаж, что может направить в ад, а еще такой персонаж, что кое-что могла бы понять про Жан-Поля Риопеля. Цирцея буквально описывается как богиня «с речью людскою» – так вот определяет Цирцею Гомер, зовет ее audeessa, то есть «говорящая», такой вот смысл у этого слова, это слово – про речь. Цирцея говорит, и притом так, что вроде все и понятно, но то, что она говорит – не от мира сего. Неким образом она говорит так, что Одиссею слышится его собственный язык, древнегреческий, но то, что она говорит, ее слова, изречения, – по сути оракульские, это знамения и намеки откуда-то не отсюда. Такая вот, можно сказать, особая натура Цирцеи. Быть audeessa. Быть мостиком.

Язык – это мостик, тоненькая веревка между зримым и незримым, жизнью и смертью, между ограниченным и тем, что безгранично. Он переводит людей через границы и подтягивает вещи божественные через те же границы в мирность нашего мира. Не это ли делает ее сила, когда обращает людей в свиней? Это ведь еще одна из границ, вроде как: граница между человеческим и животным, человеком и зверем. Обращая моряков в свиней, Цирцея нарушает и эту границу тоже. Не хочет ли она показать этому мужичью, товарищам Одиссея, команде безымянного корабля, границы и ограничения того, что значит быть людьми – теми наделенными разумом животными, каковыми они и являются? Ответ – да, такая у нее цель. И вот она делает их свиньями. Освинячивает. Но главное, что предпринимает Цирцея, – она говорит Одиссею, что ему придется отправиться в ад. Придется капельку умереть. Придется проложить себе путь в преисподнюю и там, в преисподней, отыскать того, кто способен еще изъясняться на понятном ему языке. Именно это и делает Одиссей – он капельку умирает и отыскивает того, кто хотя и говорит на языке мертвых, но может быть понят живыми. Одиссей отправляется в ад, чтобы отыскать Тиресия.

И что в итоге говорит Одиссею Тиресий? Он, если попросту, говорит, что путешествие Одиссея домой – это от начала и до конца будет цирк с конями. Он сообщает, что боги, особенно мелочный и злопамятный Посейдон, станут чинить ему всяческие препятствия, команда с ее ненасытными желаниями только усложнит задачу и что попытка доплыть домой, по существу и в конечном счете, обернется катастрофой для всех причастных.

К слову – а что это значит, когда на тебя ополчается Посейдон? Посейдон: бог водяной бездны, бог содроганий, подземных толчков и гудений, которые исторгаются из безумных пучин. Иметь врагом Посейдона значит, по сути, противостоять самим этим пучинам, клокочущей бездне. А это, по правде, значит, что твой противник – это ты сам, твое глубинное «Я», та часть тебя, которая притаилась на дне и беседует там с тенями. Борьба с Посейдоном – это когда ты по