Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

Но совлекаться на дно – этого ты не хочешь. Не хочешь встречаться с теми частями себя, которые суть, в некотором смысле, все остальное – все то, что не на поверхности твоего «Я». И что на самом деле Тиресий говорит Одиссею – так это что вернуться домой невозможно, ибо ты даже не знаешь, кто ты такой, и тот «ты», который на родину возвращается – вовсе не тот же, который ее покидал, и не только «ты сам» изменишься и уже изменился, но, по правде, ничто и никогда не равно самому себе, а следовательно, никогда не остается тем, чем казалось.

Таково послание из Глубин. Вернуться домой невозможно, потому что того, кто домой возвращается, то есть «тебя», – его нет, и самого дома нет тоже. Тиресий пытается объяснить Одиссею, что проблема возвращения домой – не логистическая, она глубже всякой логистики. Усвоил ли этот урок Одиссей? Зависит от того, как читать «Одиссею». От того, о чем она, как вам кажется, повествует. Зависит от того, кажется ли вам, что Одиссей вправду изо всех сил пытается вернуться на Итаку. Polutropos, «многоопытный» – так вот зовет Одиссея Гомер в первой же строчке поэмы. Он человек хитрый и изворотливый. Он будет изворачиваться как угодно, только бы не пойти на дно. Он хочет остаться собой – вопреки любым указаниям, что единственный способ подлинно себя обрести – это себя потерять. Перестанет ли он когда-нибудь изворачиваться? Такова ли цель – перестать изворачиваться? Или polutropos – это что-то психическое? Есть ли Большой Одиссей и Маленький? Давайте попросту скажем, что Одиссей и узнаёт про себя что-то, и нет, и возвращается на Итаку, и нет, что он, как и все мы – ходячее противоречие и запутался даже в самом себе.

XIII

Кое-какие дальнейшие размышления про Жан-Поля Риопеля. Зверь отыгрывает свою роль и сбегает с выгульщицей собак – и это тоже было необходимо

К Жан-Полю Риопелю лично у меня есть претензии – это, должно быть, заметно. Мне хочется защитить Джоан Митчелл от Жан-Поля Риопеля. Хочется вмешаться. На кой черт он клал на каждый свой холст столько краски? Сэр, хватит, остановитесь. Оставьте холст в покое. Вы его убиваете. Он, однако же, так и продолжал лить на холст краску ведрами. Есть даже что-то забавное – хотя и неуютное – в том, что Джоан Митчелл уклонилась от брызг Джексона Поллока, а потом упала в объятия такого холстоубийцы-заливщика, как Жан-Поль Риопель. А он был такой человек, что считал картину законченной, лишь когда та прибавит в весе килограмм пять-семь к изначальному. Он писал чистым весом.

Как бы то ни было, Джоан Митчелл в него влюбилась. Не смогла устоять – такой вот он был заводной скотиной. Ей нравилось, что он – негодяй и что его Большой Жан-Поль был ровней ее Большой Джоан. Все это не так важно. Хочется Джоан Митчелл принимать всякие там ужасные жизненные решения – пусть Джоан Митчелл их принимает. Пусть ругается и дерется с Жан-Полем поздними вечерами где-нибудь в парижском баре, пусть колотят друг друга, напиваются по упаду, оказываются в постели, рыдают и трахаются. Этого мы им запретить не можем. И не должны им этого запрещать. Это их жизнь – они уже ведь все это проделали. Проделали это и занесли тем самым в анналы истории. Претворили в действительность.

Во многом я даже рад за все эти годы с Жан-Полем Риопелем, ведь его фактор отчасти объясняет период, прежде всего 1970-е и немножко 1980-е годы, когда Джоан Митчелл сбилась с пути как художница. Она принялась замазывать чертовы холсты целиком. Как же долго она сопротивлялась этому фокусу. И затем, в 1970-е годы, наконец сломалась.

Она уступила всей полноте холста – это будто бы стало для нее важно, и стало важно, что холст – он такого или сякого размера и что у художника будто есть долг – закрасить каждый его сантиметр. Но Жан-Поль Риопель, разумеется, купался в лучах славы, по крайней мере в те дни, поскольку именно так и делал – килограмм за килограммом творил одни из тяжелейших полотен, какие когда-либо видел свет, громоздил на каждый сантиметр холста слой за слоем – и вот Джоан Митчелл, вопреки себе и вопреки тому, что была женщиной буйной, упертой и дьявольски нарциссичной – а такой она в основном и была, – она, вопреки всему этому, повелась на его влияние – повелась, как мне кажется, на уверенность, которую излучал Жан-Поль, и еще на то, что тот мог сорить деньгами просто потому, что был человеком своего времени – то есть, наверное, без учета прочего – и, так сказать, был первым парнем на деревне, а таким вот первым на деревне парнем он и был.

Влияние этого холстоубийцы на Джоан Митчелл было изрядным. Какое-то время, примерно с десяток лет, она писала картины, которые заполняли весь холст целиком – заполняли практически каждый его сантиметр. Ей так и не удавалось заставить себя – ибо она, благодарение Господу, все еще была Джоан Митчелл с цап-царапками в крови, – так и не удавалось реально шпаклевать полотно краской так, как обожал намазывать и лить краску Жан-Поль Риопель. Тем не менее на картинах, которые Джоан Митчелл писала с середины 1970-х до 1980-х, краски, по ее же стандартам, чересчур много, и она, как я думаю, уж слишком пыталась закрасить весь холст целиком. Кстати, нелишним будет упомянуть, что лучшие свои картины Жан-Поль Риопель написал уже после того, как повстречал Джоан Митчелл и от нее усвоил, что постоянно заливать холсты краской в таком объеме необязательно. В эти годы – то есть годы, проведенные с Джоан Митчелл, – в его картинах таки появляется капля сдержанности. Короче, его картины из-за нее стали лучше, а ее из-за него – хуже. История стара как мир. Она и Он, встреча. Она пытается его исправить, по ходу дела теряет себя. Он сбегает с выгульщицей собак. И Она обретает себя вновь.

В 1979-м Жан-Поль Риопель действительно сбежал с выгульщицей собак, и на этом между Джоан Митчелл и Жан-Полем Риопелем все было кончено. На то, чтобы очистить свой организм от этих заимствованных у Риопеля склонностей писать чистым весом и снова начать писать по-джоанмитчелловски, у Джоан Митчелл ушло несколько лет. Не считая этого, ее