Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

из грусти, той жизнелюбивой и виноватой радости, что проступает на краю печали и, по сути, возможна лишь на определенных стадиях печали и горевания. Иногда почти хочешь чьей-нибудь смерти – так почти что и видишь себя объятым этим желанием, чтобы кто-нибудь, кого ты вообще-то любишь, кто небезразличен тебе, – чтобы он умер и возникло это вот чувство ужасной и зыбуче-ошеломляющей скорбной тяжести, которая вдруг спадает, точно гора с плеч, обращаясь мгновениями неописуемой и покалывающе-кипучей радости – той насыщенной радости, которая проступает только и лишь на краю глубочайшей печали.

Именно это и выжимает из «Паваны» Равеля в своем клейком танце со смертью Святослав Рихтер.

Или возьмем хоть песню Скипа Джеймса, сойдет почти что любая, ведь все, что вам нужно, – особенный тембр Скипа Джеймса, голос Скипа Джеймса, его характерное подвывание – не особо-то скорбное, хотя скорбь тут и есть, но это и не просто всхлипы и даже не просто какие-то завывания, хотя тут порядочно и всхлипов, и завываний, а нечто большее, нежели скорбь, всхлипы и завывания – его голос пронизан едва слышным намеком на торжество, хотя в это же время он и в-всхлипывает, и подвыв-вает, и еще исторгает из своих голосовых связок глубочайшую нутряную тоску, и все-таки, в то же время, главная фишка такого вот блюз-вокала, фишка, которую не всегда понимают или ценят даже те, кому бы хотелось ценить вокал Скипа Джеймса или прочих мастеров блюза, эта фишка – в том, что он еще и кайфует. Вот оно, своеобразное торжество в надрыве-страдании, и в голосе Скипа Джеймса есть упоение этой горечью – он ее берет и смакует, и вот это-то смакование и упускают как те, кто чересчур сосредоточен на тяготах и сетованиях – которые, очевидно, Скип Джеймс и озвучивает, – так и те, кому хочется слышать в блюзе лишь грусть, а это не совсем верно, и эти вот граждане упускают всю глубину, которую Скип Джеймс выражает – ту глубину смакования, которая есть в песнях вроде «Cypress Grove Blues», то смакование и даже полуулыбку, что сквозят в его скорбном голосе, когда он поет, что лучше бы его похоронили в кипарисовой роще, чем обращались с ним так, как с ним обращаются, поэтому слушать песню вроде «Cypress Grove Blues» по-настоящему – значит слышать торжествующее смакование, которое на легких крылах порхает на краях его всхлипов и завываний и которое неотделимо от одиноко-тоскливого мерцания его вокального тембра.

Суть здесь проста: эмоции, чувства или какими еще словами это ни называй – это что-то, что с тобой приключается. Человек же пред лицом чувств в каком-то смысле пассивен. Но и это, конечно, неправда. Пассивность никогда не бывает полной. Дело попросту в том, что какое-то чувство на тебя нисходит и овладевает тобой, а ты им не управляешь – по крайней мере, сначала. И лишь после того, как чувство тобой овладело, ты, в свою очередь, можешь его обуздать. Но мир чувств – это такой мир, где бытие-тем-кто-ты-есть вечно мотает из стороны в сторону по волнам всего того, что напрямую нашей сознательной воле никоим образом не подлежит.

Часто ли мы воздаем должное этой основополагающей данности нашей жизни? Часто ли делаем паузу, чтобы подумать и наконец признать, что изрядную долю времени, проведенного за тем, чтобы быть живыми, мы просто плывем по течению и, так сказать, дрейфуем по волнам разных чувств и позывов, поднятых бог знает чем в любой момент дня и ночи – даже во сне, когда волны мыслей и чувств захлестывают нас даже сильнее, чем когда мы бодрствуем, и, быть может, океан ночи – это просто бесконечная серия чувств, накатывающих одно за другим, и сознательные части нашего психического аппарата лишь отчасти способны поспевать за этими волнами чувств и поэтому просто снабжают их какими-то историями, какие там под рукой, а волны чувств сцепляются со всякого рода бурлящими образами и разрозненными историями, которые по мере сил тщатся эти волны сырых чувств и эмоций сопровождать. По скольку раз на дню меняется для вас день? И почему он меняется? Он меняется из-за того, что, может быть, само то, как устроилась на краю стола чашка, образует своеобразный ракурс и в комнате вдруг создается некое бытийное напряжение, а это бытийное напряжение – оно вот такое, быть может, из-за цвета чашки и этого конкретного цвета на фоне древесной текстуры стола, и эта конкретность цвета, текстуры и бытийного напряжения, которое вдруг создается в комнате, – это бытийное напряжение есть в точности то самое чувство из другого момента жизни, хотя бы припомнить этот другой момент и совершенно невозможно – это время утрачено, утрачено полностью, да вот только по-прежнему существует в виде отпечатка в душе, и такой отпечаток пребудет вовеки, так что когда цвет той самой чашки входит в резонанс с текстурой дерева и создает в комнате определенного рода бытийное напряжение, это напряжение пробуждает некую часть твоей души, и притом безотносительно того, понимаешь ты это или же нет, – а ты этого, само собой, не поймешь, потому что эта реальность недоступна для понимания. Ее не помыслишь, потому что никаких мыслей тут нет. Есть лишь некий отпечаток в душе – выбитая в душе выемка, которую некое конкретное бытийное напряжение порой заполняет – и в точности так, как нужно. Это неизбежно произойдет. Это с тобой происходит. Это не ты делаешь так, чтобы это произошло. Это оно с тобой происходит. Но и ты – ты тоже участвуешь в этом событии, поскольку начинаешь на чувства с эмоциями реагировать – иметь с ними дело, едва они возникают.

Или поговорим о том, как нас менее жестко, но по-дурацки мотает весь день из стороны в сторону просто из-за того, как все устроено. Кто-то смеется – и это вас раздражает. Тому есть причина, но ее вам раскрыть не дано.

Вы в машине, на ветровое стекло падают солнечные лучи – и сердце вдруг наполняется чувством, что все хорошо. Оно приходит и исчезает, вы не успеваете даже заметить, что это произошло, но следующий час вашей жизни будет овеян милостью этого случайного события, затронувшего вас так, как затронуло, по причинам, запрятанным столь глубоко тамов и сямов среди воспоминаний, происшествий и событий, что проследить за едва ли не бескрайним сплетением этих там и сям не выйдет, и все же, даже при всем при этом, следующий час вашей жизни пройдет, будучи овеян милостью этого случайного события, – и еще передастся от вас