Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

Завороженность Джоан Митчелл Пёрселлом на первый взгляд, конечно же, объясняется тем, что Джоан Митчелл просто играла роль отвергнутой возлюбленной. Корчила из себя Дидону. О, бедная страдалица Дидона! Дидона Карфагенская. Эней прибыл в Карфаген по морю в ходе долгого странствия, которое в итоге его приведет в Италию, но вот он каким-то образом оказался в Карфагене. Я хоть убей не припомню, что Эней на тот момент забыл в Карфагене и ни в жизнь не заставлю себя перечитать «Энеиду», потому что в этой поэме-эпосе есть что-то столь невыносимо тяжеловесное, а в самом Вергилии – что-то настолько лакейское, есть в Вергилии что-то настолько подобострастно-жалкое, что мне зачастую кажется, что любить можно строго либо Катулла, либо Вергилия, а любить их обоих – это невозможно и аморально. Нужно выбрать. Кто любит Катулла – тот на дух не переносит Вергилия, который – нужно, пожалуй, сказать, – хотя и писал в основном убогий и удручающий эпический хлам, но пару отличных стихотворений таки сочинил, и если кому-нибудь нравятся «Георгики» – это абсолютно нормально, хотя сам я, честно говоря, не перевариваю и «Георгики» тоже, продираться через эти стихи – это сущее наказание, ведь это просто слова – просто куча цветистых слов, нагроможденных одно на другое в таком вот демарше поэзии-как-нагромождения-прилагательных, от которой при чрезмерном употреблении становится физически дурно.

Нет, полагаю, в итоге я неспособен мириться с Вергилием ни в каком виде – ни с его прямо-таки отталкивающим эпическим творчеством вроде того, что представлено в его откровенно гадостной «Энеиде», ни даже с чуть, казалось бы, более приемлемыми вещицами вроде «Георгик», ведь и они тоже, стоит соскрести красивые слова, – совершеннейшая пустышка, просто словесный пар, бурлящий в котле пустоты и делающий, абсолютно бесстыдным образом, вид, что чем больше накидываешь про что-то там слов – тем лучше что-то вот понимаешь. Вергилиева поэзия, на самом-то деле, в этом смысле чудовищно агрессивна – в смысле того, что он вбрасывает в мир целую гору слов и надеется, что шквал словоблудия поможет ему эту штуку, мир, скрутить в бараний рог – что он приструнит его, просто перегрузив читательское восприятие словесным каскадом, когда пытается рассказать о своем дурацком «урожае» или о чем там еще. Так и подмывает спросить: опускались ли когда-либо у Вергилия руки, когда он глядел на свой урожай? Осознавал ли он когда-либо при виде своего урожая, что ему попросту нечего о нем сказать? Созерцал ли когда-либо свой урожай, не пытаясь выдать какую-нибудь философическую благоглупость? Бросал ли он взгляд на свой урожай и осознавал ли хоть раз внезапно, что, даже годами разглядывая эти свои поля, ни на грош не приблизился к пониманию, какие они, эти его поля, в действительности? Или впадал ли просто в отчаяние, созерцая эти свои поля – хоть бы раз? Видимо, нет. Видимо, всякий раз, когда Вергилий бросал взгляд на свой урожай, из него исторгался очередной поток прилагательных – очередной шквал проходных размышлений на избитую тему «человек и природа», очередной поток вычурных уподоблений, метафор и слов, слов, слов, слов, слов, слов, слов, слов. Вот за это-то, если коротко, все Вергилия и ненавидят. И да, дорогой читатель, я совершенно в курсе того, о чем вы сейчас себя спрашиваете, в курсе об этом я или нет.

Однако в лице Дидоны Вергилию удалось-таки вывести персонажа вполне себе интересного. Когда он выводил эту свою героиню, Дидону, ему удалось – пожалуй, вопреки самому себе, – коснуться скольких-то любопытных сил, действующих в истории и в искусстве. Потому что мотает Дидону неслабо. По сути, ее хитростью заставляют влюбиться в Энея, потому что а как еще кто-то может влюбиться в Энея, ведь Эней – абсолютный и безнадежный дебил, и вот боги хитростью, так сказать, влюбляют ее в Энея, и она, несмотря на ни что, познаёт с Энеем бурное наслаждение и устраивает с ним еблемарафон на фоне грозового ливня в пещере где-то неподалеку от Карфагена, и вследствие этого романтичного еблемарафона на фоне шторма эти двое оказываются на какое-то время практически друг к другу приклеены – они, Эней и Дидона, по сути, физически приклеиваются друг к другу, что хорошо понятно любому, кто в подобном вот бурном физическом еблемарафоне участвовал. Одна мысль о расставании невыносима. Это вершина плотской любви. И это не пустяк. Нет, это очень даже серьезно. Это делает омерзительному в остальном Вергилию честь – то, что он таки включил в «Энеиду» этот еблемарафон в-пещере-на-фоне-шторма, потому что отдавал в этом пассаже «Энеиды» должное силе телесной любви. Физическая потребность быть с человеком, с которым ты пережил такого рода еблемарафон на фоне грозового ливня – она не поддается описанию. У тебя либо еблемарафон был, либо не было. И если когда-либо у тебя еблемарафон был – ты понимаешь, что происходило с Дидоной и Энеем.

У Джоан Митчелл еблемарафон определенно был. Подобные марафоны на протяжении жизни у нее бывали с несколькими людьми, но можно заявить с уверенностью – я бы сказал, что есть самые веские основания предположить, что таких еблемарафонов, как с обильноволосым Жан-Полем Риопелем, не было у нее ни с кем. Тот факт, что по уровню дебилизма Жан-Поль Риопель не уступал Энею, останавливало Джоан Митчелл не более, чем Дидону из «Энеиды». Не всегда еблемарафон выбираешь ты сам – можно сказать и так. Куда как чаще это он, еблемарафон, выбирает тебя – что, собственно, и пытаются донести до нас старинные поэмы. На чей-либо здравый смысл, планы или намерения еблемарафонам плевать. Где-то там есть пещера – где-то на задворках Карфагена. И в пещере, если вы осмелитесь под раскаты грома и вспышки молний приблизиться к ней – если дерзнете войти во чрево такой вот пещеры, там будет еблемарафон – еблемарафон, который вас поджидает, такой марафон, который оставит след на вашей душе и перевернет вам жизнь. Еблемарафону в пещере без разницы. Он овладеет вами, вы перестанете собой управлять, не будете знать, что с собой делать и окажетесь по ту сторону самого себя – окажетесь таким «Я», у которого никогда и не было тех границ, которые вы столь охотно ему приписывали. Это-то вам еблемарафон и покажет – тем, что оголит до костей. Пред лицом еблемарафона вы будете бессильны.

Вспомните письмо Абеляру от Элоизы. Первое из ее писем. Это письмо – невероятно откровенное, пожалуй, из всех написанных когда-либо писем оно одно из самых убийственно откровенных. И что заявляет там Элоиза – так это что