Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

взаимодействуют люди. Но еще она была в курсе, что сгущения бывают не только человеческими. Ей нравилось, например, как рядком могут встать деревья. Поэтому ей случалось нарисовать и рощицу. Эти массивы древесной коры и торчащих листьев заполоняют некую местность, заставляют ее слиться в единое сгущение и произвести сосредоточение с удерживанием. Деревьям случается встать рядком и вот так и сделать – и так вот они и делают. Порой деревьям взбредает в голову до самых краев растянуть пейзаж по горизонтали – создать широту мира, поучаствовать в его расширении. Но бывает и так, что деревья решают иначе и вместе образуют сгущение. Деревья порою интересуются тою сжатой плотностью бытия, какую определенная мера уплотнения и скучивания этих самых деревьев может привнести в пространство.

Или – случается так, что дерево всего одно. Дерево способно заявить о себе в мире даже и в одиночку. Единственное дерево тоже может создать точку в бытии. На это способны не все деревья. У разных деревьев и характеры разные. Каким-то деревьям сгущения никогда не создать, как бы они ни старались. Хотя в основном деревья на такое и не замахиваются. Может, это слишком трудно. Но в некоторых деревьях есть что-то такое, что они могут творить сгущение из своей однодревости – из единичного своего бытия. Вот на что обращает внимание Джоан Митчелл и вот что проносит чрез себя на холсты вроде «Первого кипариса» 1964 года или «Синего дерева» того же славного года.

Год 1964-й, как уже можно было понять, – мой у Джоан Митчелл любимый. Есть и другие невероятные годы. Но в 1964-м, в этом annus mirabilis, сгущения, удерживания и сосредоточения явлены на холстах, привнесены на холсты и пребудут на этих холстах, покуда существуют сами холсты. Эти холсты суть бытие и вновь-бытие тех сгущений, которые были в мире, когда Джоан Митчелл – этот конкретный вспыльчивый человек, – в это конкретное же время прошла сквозь мир и все это в себя вобрала – вобрала не-пространство и область ничтойности, которые были тогда ее бытием в мире, она опустошила себя, впустила эти сгущения, и в то же самое время эти вошедшие в нее сгущения вступили в реакцию с теми частностями, которыми была сама Джоан Митчелл и которые суть загадка того, что некто – Джоан Митчелл – был совершенно проницаем для тех сгущений, сосредоточений и удерживаний, которые были дарованы ей на берегу Корсики и в прочих местах, и, даже вобрав в себя эти сгущения, сосредоточения и удерживания, она и сама была пространством сгущения, сосредоточения и удерживания, особой манерой бытия в мире, которое было наполнено особого рода проницаемостью и сопротивлением, организованными так, чтобы составить именно Джоан Митчелл, а не какое-то другое бытие-в-мире.

Она позволила себе это нарисовать – или стала действительностью того, что случается, когда это конкретное становление-этими-вот-сгущениями и такими вот удерживанием и сосредоточением случается в том или ином месте в мире и затем проникает в то бытие-в-мире, которое может его вместить. Она этим стала. Она была готова к тому, чтобы этим быть, позволила себе этим быть – и вот что затем стало чрез нее быть на холстах.

XIX

Джоан Митчелл продолжает свое художническое сошествие, а затем неожиданно появляются Гуго фон Гофмансталь, Фрэнсис Бэкон и «Письмо лорда Чэндоса». Тайна, сокрытая в ужасной гибели крыс

Иногда у Джоан Митчелл так получалось. Получалось стать идеальным проводником для сосредоточения, удерживания и для кое-каких сгущений. Получалось передать этот способ бытия в красках. А удавалось ей это отчасти из-за того, что к живописи она нередко питала лишь отвращение. Или осознавала, что та в своем роде – совершеннейшая тщета. Ее манили к себе пустота и уничтожение, что обретаются в сердцевине, в страшной и темной сердцевине того, когда ныряешь в пустой вакуум бытия конкретным сущим в такое-то время и затем бьешься над тем, чтобы там свершилось искусство. Зачем это делать – зачем делать вообще хоть что-либо? Иногда возникают и такие вот мысли. Покориться бытийной цап-царапистости – значит кружить у воронки пустоты, которая есть всякое существование. Существование, которое вспархивает и затем упархивает прочь. Жизнь всего сущего – жизнь поденки. Поденка – вот основополагающая форма всякого существования.

Однажды, примерно в те самые годы, Джоан Митчелл открыла для себя сочинения Гуго фон Гофмансталя. То была встреча умов – или, может быть, встреча душ, которая ждала и дождалась своего часа. О Гуго фон Гофманстале нам, учитывая наши цели, достаточно знать всего одно. Обойдемся тем простым фактом, что он написал «Письмо лорда Чэндоса». И то, что он написал письмо лорда Чэндоса, – факт уже сам по себе невероятный, ведь письмо лорда Чэндоса написать по определению невозможно, потому что оно о том, что говорить не о чем. Чем глубже проникаешь в сердце бытия и чем меньше можешь сказать, тем более ненавистно-постылыми кажутся любые усилия. Любые стремления. «Не пытайтесь», как заявлял на своем надгробии еще один безнадежный романтик.

Что же оно из себя представляет, это письмо лорда Чэндоса? Это вещица, написанная Гуго фон Гофмансталем в 1902 году. Я говорю «вещица», потому что оно почти не поддается классификации. Ну, то есть, пожалуй, это прозаический текст. На самом деле никакое это не письмо, поскольку фон Гофмансталь написал его от лица кого-то другого – от лица некоего лорда Чэндоса, а тот якобы письмо сочиняет в 1603-м для Фрэнсиса Бэкона. Таков замысел этой вещицы – этой странной вещицы, которую фон Гофмансталь написал в 1902 году, выдавая себя за кого-то другого, кто пишет в 1603-м и, более того, пишет не абы кому, а первому виконту Сент-Олбанскому, известному также как лорд Веруламский, знаменитому толкователю того, что позже будет известно как «научный метод», крупной шишке и практически небожителю, коего знают обычно просто под именем Фрэнсис Бэкон – тот родился в 1561 году, а умер в 1626-м. Такому вот человеку фон Гофмансталь написал в 1902 году письмо, и хотя есть такая проблема, что Фрэнсис Бэкон тогда был уже более двух с половиной веков как в могиле, фон Гофмансталь решает ее тем, что делает вид, будто сочиняет письмо в 1603-м, в том году, когда Яков I посвятил Фрэнсиса Бэкона в рыцари.

При чем тут вообще Фрэнсис Бэкон – вот, наверное, главный вопрос. Какое нам до Фрэнсиса Бэкона дело? Какое отношение Фрэнсис Бэкон имеет к разглядыванию картин Джоан Митчелл, наблюдению за тем, как рушится связь между Джоан Митчелл и Жан-Полем