Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

И все-таки есть эти крошечные мгновения. Мгновения, когда оболочке, именуемой человеком, выпадает шанс проявить хотя бы малую толику воли, сделать мизерный шаг в сторону реального выбора. И значение этого выбора оказывается безмерным. Как поступишь, Эней? Каким силам послужишь? Как исполнишь тебе предначертанное? И Эней таки выбирает. Занимает, если можно так выразиться, сторону Юпитера, а не Юноны. Сторону Рима, а не Карфагена. Он выбирает стать основателем Рима, а Дидону бросает. Занимает сторону победителей. Эней вновь отправляется в плавание, чтобы возможен стал Рим, а Дидона изнывает от тоски. Она бросается на меч, который оставил Эней, и сгорает дотла. И мы чувствуем, что Дидоной разочарованы. Ну в самом деле – кто будет лишать себя жизни из-за этого дебила Энея? Только ведь дело не совсем в этом. Даже гнуснейший Вергилий знал достаточно, чтобы понимать, что эти моменты выбора – эти мгновения, когда называемым людьми оболочкам дается выбор, – нужно учитывать. По существу, «Энеида» – дань уважения силам истории, глубинным историческим процессам и почти бесконечной череде личных решений, приведших в конечном счете к учреждению того мирского триумфа, каковым является Рим. В этом плане «Энеида» – это лукавый, но не всегда лукавый рассказ обо всех тех выборах, которые должны быть отброшены, обо всех Карфагенах, что должны быть разрушены, и обо всех Дидонах, которых нужно отвергнуть, чтобы возник Рим.

Что мы обо всем этом думаем, зависит от того, что мы думаем насчет Рима. Ведь «Энеида» более или менее ненамеренно преподает нам кое-какие уроки о том, что бывает, если кто-то идет наперекор истории Рима. Или, раз уж на то пошло, когда историческая лавина устремляется на Нью-Йорк – что значит с дьявольским упорством мчаться совсем в ином направлении – назад, в мертвую зону Парижа, назад, к подлинному тогдашнему Карфагену? Что это значит – писать стихи Рима? А как насчет стихов Карфагена? Какими бы они были, эти стихи? Каковы они – полотна Нью-Йорка, торжествующего Нью-Йорка послевоенной эпохи? И каковы, на контрасте, полотна, которые устремляются от него прочь? Что это за полотна, отвергающие Нью-Йорк в тот самый момент, когда он будто бы одержал историческую победу? Что это значит – двинуться вспять и писать картины Парижа/Карфагена во времена Нью-Йорка/Рима? Что это значит – пожелать быть Дидоной, выбрать Дидону и утвердить ее? Что это значит – отправиться на поиски своего Энея, попросту чтобы запустить еблемарафон и тем самым заполучить шанс преобразиться в собственный Карфаген? Что это значит – избрать утрату? Зачем ее избирать?

Великолепно уложенный Жан-Поль Риопель в очередной – и последний – раз бросил Джоан Митчелл, «сбежал с выгульщицей собак», как нравилось говорить самой Джоан Митчелл, – и вот после этого-то она и слушала раз за разом ту оперу – оперу «Дидона и Эней» Генри Пёрселла. Вероятно, она слушала знаменитую арию, известную как «Плач Дидоны». Разумеется, она упивалась ролью отвергнутой, брошенной женщины. Как могла и сверх меры драматизировала. Убитая горем, съезжала по стенке на пол и шевелила губами, повторяя слова «плача Дидоны». Но не делала ли она и кое-чего еще? Может, она что-то да утверждала? Может, по ее лицу нет-нет, да и пробегала слабая улыбка – улыбка, очень похожая на понимающую усмешку нашего нелепого врача-швейцарца, на его понимающе-принимающую гримасу, в которой есть и радость?

К ответу на этот вопрос призван каждый. Что вы сделаете, как поступите, как поведете себя пред лицом Рима? Какой дадите ответ? Послужите ли вы Риму – или чему-то еще? Потому что способ противостать Риму только один. Есть лишь один способ дать Риму серьезный отпор. Умолкнуть. Покориться. Раскрыть объятия, раскинуть руки как можно шире по сторонам – и дать с собою покончить. Послужите ли вы кесарю или станете – на свой особый манер, каким бы тот ни был, – страдающим слугой? Склоните ли голову и примете ли свое место среди отбросов истории? Поступите ли, как поступили Дидона и Джоан Митчелл?

Отвергнете ли Париж и Рим и займете ли – молча и на свой манер – сторону страдающего слуги? Вот, быть может, тот единственный вопрос, который чего-то да стоит. И труднейший из всех, потому что отвечать на него приходится всей своей жизнью.

XVIII

Чуть уходим в абстракцию и накидываем целую гору слов и фраз с целью описать, что Джоан Митчелл делала на полотнах, которые написала в 1964 году – а это был для Джоан Митчелл в своем роде annus mirabilis, когда она уничтожила себя и вследствие этого также и стала самой собой в полной мере

Еще до того, как Джоан Митчелл перебралась в ту часть Франции, где жил Моне, и до того, как Жан-Поль Риопель сбежал с выгульщицей собак, когда она все еще переживала зенит величайшего в ее жизни периода творческого брожения, то есть около 1964 года, она написала сколько-то холстов, где в основном попросту что-то в центре. Эти картины я люблю так сильно, что даже не очень-то хочу о них говорить.

Быть настоящим ценителем Джоан Митчелл значило бы просто смотреть на эти картины, быть с ними, проводить с этими картинами время и неспешно позволить этим картинам проделывать в пространстве твоей души те выемки, которые они там рано или поздно проделают. А потом взять да и завалить ебало. Так было бы целомудреннее всего.

Но затем начинают одолевать сомнения. Как быть с тем, что я не целомудрен? Или с необходимостью прилагать усилия, чтобы быть индивидуализированной человекоединицей, а это и я сам, и вы тоже? Как быть с Карлом Густавом Юнгом, который улыбается нам, сидя за своим дебильным столом у себя в кабинете, и эдак по-заговорщицки нам подмигивает? Как насчет того, что едва ли не все, кто был когда-либо Джоан Митчелл дорог, получал от нее нож в спину? Мгновение – и вот она уже твой злейший враг. Она могла предать всех и каждого. Не может ли быть, что идти по стопам Джоан Митчелл означает готовность предать и ее саму? Попытаться сказать больше – притом, что она всегда была категорически против того, чтобы кто-либо пытался сказать больше? И, конечно, потерпеть неудачу. Оглянуться на пустые слова и осознать, что те – ни о чем, так же как Джоан Митчелл сама раз за разом осознавала, что ее холсты суть ничто, что у них ровным счетом ничего