Ученый, зодчий, каменщик (Ю. П. Спегальский) - Валентин Александрович Булкин

уже в XI веке. По, свидетельству Дитмара Мерзебургского, в Киеве в начале XI века было около 400 церквей. Поскольку жилые, хозяйственные и оборонные сооружения Киева этой поры также были деревянными, то легко себе представить соотношение 3-4 каменных зданий, которые к началу XI века существовали в Киеве, и целого океана деревянных изб, хором, амбаров, церквей и часовен. Таким же было соотношение каменной и деревянной застройки и в других крупнейших городах Руси XI—XIII веков.

О том, как выглядели деревянные сооружения древнейшей поры, судить крайне сложно. В письменных источниках можно найти весьма краткие упоминания об отдельных постройках, но почти полностью отсутствуют хотя бы беглые их описания. Сохранившиеся памятники деревянной архитектуры относятся в подавляющем большинстве к XVI—XIX векам, причем и среди памятников названного хронологического диапазона преобладают позднейшие постройки. Речь идет именно о памятниках архитектуры, то есть о выдающихся по своим художественным достоинствам сооружениях, главным образом о постройках культового назначения. Рядовые постройки гражданской архитектуры того же периода сохранились намного хуже по сравнению с немногочисленными памятниками церковного назначения.

Единственный способ познакомиться с массовым светским строительством древнейшего времени — обратиться к результатам археологического изучения древних городов. Раскопки в Новгороде, Киеве, Ладоге, Пскове и других русских городах дают замечательный материал для суждения о деревянном строительстве не только христианской, но и языческой эпохи.

Исследователи XIX века, опираясь главным образом на этнографический материал, пришли к выводу о глубоком традиционализме деревянной архитектуры. Особенно много для изучения этого вопроса сделал И. Е. Забелин. Деревянная постройка, по мнению И. Е. Забелина, будь то изба или храм, мало изменилась с момента возникновения в древности. Поэтому о типе и формах построек, скажем, XI века можно судить по деревянным сооружениям XVIII—XIX веков. Они и давали исследователям основной материал для реконструкции построек древнейшей поры. Надо сказать, что в основе таких выводов лежит в целом верное наблюдение над ходом исторического развития деревянного зодчества. Однажды найденный тип здания, строительный прием конструктивное решение или форма декора в силу своей целесообразности, конструктивной простоты и надежности приобретали значение своего рода канона и надолго, а то и навсегда входили в арсенал мастеров-древоделов. Но вытекает ли из этого заключение о «почти незыблемой устойчивости сложившихся у нас типов деревянных церквей» и жилых построек?

Пожалуй, именно этот вопрос более всего занимал Ю. П. Спегальского, когда он приступил к разработке проблем, связанных с особенностями жилища Северо-Западной Руси IX—XIII веков. Показательно, что исследователь ставил перед собой проблему исключительной трудности — реконструировать объемно-пространственный облик исчезнувшей застройки, опираясь при этом на археологический материал Новгорода и Ладоги. Раскопки в Новгороде и Ладоге ведутся с давних пор, открытые здесь остатки многочисленных деревянных сооружений дают возможность составить представление не только об отдельных выдающихся сооружениях, но и о массовой застройке. Последнее особенно важно, поскольку массовая, можно сказать — типовая, застройка определяла облик не только Новгорода и Ладоги, но и любого другого древнерусского города. Выводы, полученные на материале этих двух городов, можно было бы с небольшими поправками на местное своеобразие и индивидуальность конкретной постройки распространить и на другие города.

Сложность поставленной Ю. П. Спегальским задачи усугублялась еще и тем обстоятельством, что он должен был выступить в роли истолкователя археологического материала, который получен, опубликован и объяснен другими исследователями. Это значит, что в ряде случаев ему приходилось пересматривать выводы первооткрывателей, базируясь на добытом ими материале, но оспаривая выдвинутую ими концепцию. Оказаться в такой позиции вряд ли рискнет рядовой исследователь, для которого легче «довериться» первому интерпретатору материала. Для Спегальского же превыше всего были интересы объективного знания, поэтому трудности разработок темы его не только не останавливали, но, скорее, даже вдохновляли, делали особенно настойчивым и внимательным в ходе исследования. Он прекрасно понимал, что время окончательных выводов еще не пришло, что археологический материал в недалеком будущем во много раз расширится, а это откроет для исследователей новую перспективу в деле изучения древнерусского жилища.

Суть не в подведении итогов, а в поисках и пробах «таких методов анализа и истолкования памятников, которые не сковывали бы исследователя и не уводили бы его в сторону от археологических остатков, а открывали бы все возможности для наиболее эффективного и глубокого использования этого нового источника познаний о жилищах Древней Руси, источника, еще мало освоенного, но имеющего неоценимое значение и большое будущее».

Итак, археологический материал, незначительные остатки деревянного здания, иногда рядового, иногда, по современной оценке, памятника строительного искусства. Ю. П. Спегальский ставит его на уровень исторического источника, подчеркивает исключительную трудность работы с ним, ибо далеко не всегда по сохранившимся остаткам можно реконструировать целое. Наиболее выразительным итогом изучения остатков сооружения, считает Спегальский, является графическая реконструкция первоначального здания. Но на пути выполнения этой задачи трудности чаще всего встают непреодолимые. Решая эту задачу, исследователи прошлого, и среди них в первую очередь И. Е. Забелин, восполняли недостающие данные материалом XVII—XVIII веков. Картина древнерусского «строительного художества» получалась весьма красочной, исключительно самобытной, но с точки зрения современного исследователя далеко не достоверной, несмотря на кажущуюся ясность и простоту. Спегальский отказался от малооправданного использования форм XVII века для реконструкции сооружений древнейшего времени. В этом отказе — исходный пункт его концепции. Он прежде всего стремится к историко-архитектурной достоверности. Для этого из многообразного архитектурно-археологического материала выбираются только те памятники, которые поддаются достоверной реконструкций. Когда ему приходилось сталкиваться с памятниками, не имеющими отчетливых следов первоначального облика в тех или иных частях, Спегальский исходил из того, что пропуски в исследовании «следует предпочесть обманчивой видимости полноты, при которой в работу будут внесены недостоверные выводы».[10]

Это вовсе не означает, что ученый отказывается от гипотезы как средства отыскания истины. Важно, по мнению ученого, другое: «Надо так излагать материал, чтобы было ясно, что в данных нами реконструкциях можно считать твердо установленным, а что предположительным».

Ю. П. Спегальский отдавал должное своим предшественникам. Особенно высоко он оценивал результаты работ И. Е. Забелина, но одновременно исследователь решительно подчеркивал свой собственный подход к материалу и неприемлемость старых методов. Позиция самого Ю. П. Спегальского основывается на следующих принципах. Прежде всего для него совершенно непригоден любой подход, который предполагает заранее принятую схему, или концепцию. Втискивать архитектурно-археологический материал в рамки предвзятой теории представляется ему едва ли не самым большим прегрешением перед научной истиной. Дело должно обстоять прямо противоположным образом: в полной мере доверия заслуживает только сам археологический материал; малейшее противоречие натурных данных формирующемуся обобщению ставит над последним знак вопроса. Такой подход ясно показывает, что, стремясь к предельной достоверности выводов, Ю. П.