Ученый, зодчий, каменщик (Ю. П. Спегальский) - Валентин Александрович Булкин

Однако, коль скоро археологические данные — всего лишь остатки первоначального целого, а задачей своей ученый ставил реконструкцию этого целого, то встает вопрос о принципах истолкования исходного материала. Ведь раскопками, как правило, устанавливается план исчезнувшего объемно-пространственного целого, но на одном основании можно возвести или реконструировать самые разнообразные наземные части. Из чего в данном случае исходил исследователь? Отвечая на этот вопрос, мы должны вспомнить, что Ю. П. Спегальский по образованию был архитектором и на подходе его к любой проблеме сказывалась логика зодчего, который ищет прежде всего функциональное и конструктивное обоснование для изучаемого материала. При работе с археологическим материалом его в первую очередь занимает вопрос о назначении той или иной части анализируемого здания, об особенностях конструктивного осуществления того или иного узла исходя из возможностей дерева.

Подобный подход дал чрезвычайно интересные результаты. Так, анализируя массовые жилища Ладоги X века, Ю. П. Спегальский весьма убедительно объяснил характерную особенность этих остатков. Дело в том, что венцы основного сруба ладожских построек были окружены дополнительным рядом бревен. Обычно эти «дополнения» к основному срубу истолковывались то как остатки завалинок, то как основания сеней. Причем такое объяснение совершенно отчетливо вытекало из представлений об однотипности деревянных построек в древности и в сравнительно позднее время.

Ю. П. Спегальский убедительно опроверг суждения своих предшественников о назначении этой части жилой постройки и предложил свою, неожиданную на первый взгляд, версию, согласно которой внешним ограждением ладожского дома были узкие галереи, утеплявшие дом и служившие для бытовых нужд. В работе ученого дается конструктивное обоснование галерей, устройства крыши, полов, воспроизводится декоративное решение фасадов. Галереи ладожских изб располагались, как показал Спегальский, с двух или с трех сторон, а иногда охватывали избу и с четырех сторон. Нередко изба соединялась переходом с холодной клетью.

Все эти наблюдения — прекрасный пример того, как, избавившись от стереотипов, исследователь восстанавливает картину подлинного историко-архитектурного прошлого. Ведь предлагавшиеся до него реконструкции объясняли данную особенность ладожских домов, основываясь на этнографическом материале и исходя из незыблемости типов и форм деревянного строительства.

У Ю. П. Спегальского был замечательный дар распознавать древний смысл того или иного архитектурного термина, по незначительным остаткам определять назначение отдельных помещений и, следуя строительной логике, реконструировать композицию, форму и конструкцию здания или его частей.

То большое внимание, которое уделялось Спегальским терминологии, кажется совершенно естественным и, более того, обязательным для ученого, приступающего к изучению того или иного явления. Однако так бывает далеко не всегда. Обратных примеров из практики работы дореволюционных и советских исследователей можно было бы привести великое множество.

Спегальский полагал, что от точности используемых терминов во многом зависит успех исследования, а неверная или приблизительная терминология ведет к ошибкам в истолковании материала и тем самым вводит в заблуждение читателя. При изучении древнерусской культуры, полагает ученый, можно использовать как подлинные древнерусские термины, так и современные, но совершенно необходимо, «чтобы они имели вполне определенное значение и чтобы это значение соответствовало тому, о чем идет речь. Некоторые из древнерусских архитектурных терминов существовали много веков и меняли свое значение. Применяя их, необходимо ясно сознавать и указывать к сведению других, какое из этих значений в данном случае принимается... Особенно опасно употребление древних слов, которые дошли до наших дней, применяются в повседневной жизни, но их значение уже далеко не соответствует древнерусскому».

Иллюстрируя далее высказанное положение, Спегальский показывает его актуальность на примере слов «сени» и «повалуша». Сопоставляя вышеупомянутые галереи X—XIII веков с сенями жилищ позднего времени, он очень убедительно показал, что в каком бы значении мы ни использовали термин «сени», в значении ли Х—XIII веков или в нашем современном смысле, название это не соответствует, то есть не подходит галереям и переходам при избах X—XIII веков. Этот термин в древности употреблялся при описании княжеских дворцов и соответствовал большому самостоятельному помещению. Нельзя отождествлять галереи и переходы X—XIII веков и с деревенскими сенями XVII—XX веков.

Так при внимательном отношении к археологическим остаткам, конструктивной и функциональной логике строительства и значению архитектурной терминологии удается раскрыть особенности деревянного строительства домонгольского времени и одновременно показать своеобразие, казалось бы, «изначальных» по типу и формам построек более позднего времени.

Реконструируя богатое посадское жилище Новгорода X—XIII веков, Ю. П. Спегальский опять-таки проявляет глубокое уважение к историко-архитектурному и археологическому факту. Реконструировать в данном случае означало истолковать в соответствии с функциональной и конструктивной логикой древнерусского строительства. Размышляя на эту тему, исследователь приходит, например, к заключению, что «во времена складывания на территории Руси богатого жилища первостепенной проблемой, которую решали его строители, было создание в этих жилищах такого места для отдыха и сна, которое давало бы возможность пользоваться им в любое время, вне зависимости от топки печи, где можно было бы отдыхать в более или менее ровном тепле...». И далее следует остроумное предположение об устройстве внутри дома (с наружной стороны отапливаемой избы) спального помещения, защищенного стеной от проникновения дыма и вместе с тем очень теплого, благодаря нагреву бревен, поскольку изба топилась «по-черному». Все это дает возможность реконструировать смежное с отапливаемой избой помещение как двухъярусный отсек с междуэтажной лестницей.

Исключительный интерес для воссоздания облика богатого жилища X—XIII веков представляют соображения Ю. П. Спегальского о том, как назывались в те далекие времена главные помещения дома. Ведь «знать подлинные древние названия помещений весьма важно для того, чтобы использовать сведения письменных источников, которые могут помочь более определенно понять предназначение этих помещений, отчетливее представить характер оборудования и убранства их, а также яснее увидеть ход дальнейшей эволюции богатого посадского жилища».

Особое внимание в этой связи уделено анализу слова «повалуша», встречающемуся еще в литературе XII века и дожившему до начала XIX века. Полемизируя с И. Е. Забелиным, В. И. Далем, Н. Н. Ворониным, Спегальский существенно уточнил смысл этого термина для XII века и пришел к выводу, что это не спальня и не башня, а «обширная и высокая камера с печью, к которой примыкал узкий отсек дома с тесными спальными каморами наверху...» Это обширное и высокое помещение предназначалось для дневного пребывания семьи и приема гостей. Оно было обязательной принадлежностью богатого посадского дома XII века. 

В дальнейшем повалуша поднимается на подкат, устраивается в отдельном срубе и оказывается в составе многосрубных хором, обретая башнеобразный облик к XVI—XVII векам. В XV веке повалуши встречаются уже в составе княжеских хором. Название это в позднее время проникло и в деревенский обиход для обозначения общего помещения в избе.

В книге Спегальского