Ученый, зодчий, каменщик (Ю. П. Спегальский) - Валентин Александрович Булкин

содержится множество интереснейших наблюдений, суждений и гипотез, связанных с реконструкцией как массового жилища древнейшей поры, так и домов богатых посадских людей. Подробно на материале новгородских раскопок проанализированы проблемы воссоздания внешнего и внутреннего облика боярских хором X—XIII веков, а также княжеского жилища.

Вероятно, не все гипотезы Ю. П. Спегальского получат подтверждение в дальнейшем. Такова участь всех гипотетических построений. Что-то оказывается соответствующим научной истине, что-то не подтверждается, но, возбуждая интерес к поставленной проблеме, способствует ее разрешению и тем самым помогает развитию науки. Работа Спегальского о жилище Северо-Западной Руси будит исследовательскую мысль, заставляет соглашаться или спорить, а это верный признак ее злободневности.

Интерес Ю. П. Спегальского к проблемам деревянного. строительства возник не сразу, но он не был случайным. Начав с изучения каменного зодчества Пскова, Спегальский с неизбежностью пришел к вопросам, связанным с массовым деревянным строительством. Дело в том, что каменная архитектура существовала не сама по себе и развивалась, не только подчиняясь логике каменного строительства. Каменщики и зодчие Древней Руси жили в городах и деревнях, облик которых определился деревянной застройкой. Приемы строительства, плановое и объемно-пространственное решение деревянных построек, особенности дерева как строительного материала — все это было прекрасно известно мастерам каменных дел. Нет ничего удивительного поэтому в строительстве каменных построек «на деревянное дело» (то есть по образцу деревянных) и деревянных построек «на каменное дело». Случаи такого строительства, по крайней мере, в XVI—XVII веках, хорошо известны.

Особенно остро вопрос о взаимоотношениях каменной и деревянной архитектуры встает при обращении истории к проблеме происхождения шатрового каменного храма на Руси. Как известно, первым зданием этого типа была церковь Вознесения в селе Коломенском под Москвой, построенная, как сообщает летописец, «на деревянное дело». Сложность вопроса заключается в том, влияла или не влияла деревянная архитектура на развитие каменной или наоборот. Проблема заключается в том, чтобы в каждом конкретном случае и по отношению к процессу развития древнерусского зодчества в целом проследить, как осуществлялось это взаимовлияние, каков принцип связи между исходным образцом, будь то каменная или деревянная постройка, здание в целом или отдельная деталь, и его претворением в другом материале и в рамках другой конструктивно-художественной системы.

Важный вклад в разработку этого вопроса внес Ю. П. Спегальский. Взаимоотношения каменного и деревянного зодчества рассматривается им в специальной статье, построенной таким образом, что в поле внимания исследователя оказываются самые важные памятники столпообразного и шатрового типов.

О происхождении и взаимовлияниях форм каменного и деревянного зодчества писали многие предшественники Ю. П. Спегальского. Среди них И. Е. Забелин, считавший деревянную архитектуру своего рода первоисточником форм для мастеров каменного дела. В советское время прямо противоположную позицию занимал Н. И. Брунов, отводивший ведущую роль каменной архитектуре, памятники которой, по его мнению, служили образцами для плотников — строителей шатровых храмов второй половины XVI и XVII веков. Главный вопрос, на который в конечном счете пытались ответить историки архитектуры, писавшие о взаимоотношениях каменного и деревянного зодчества, можно сформулировать так: возможно ли объяснить происхождение каменного шатрового храма особенностями развития только самого каменного зодчества, а если нет, то чем обязано каменное строительство деревянному?

Ю. П. Спегальский, отмечая сложный характер связи между архитектурными приемами и формами каменного и деревянного строительства, писал о взаимном, а не одностороннем влиянии.[11] Особое внимание он уделял, если можно так сказать, внутренним ресурсам каменного зодчества, изучению тех возможностей, которые были заложены в приемах каменной архитектуры. Не было ли предпосылок для возникновения шатрового храма в процессе предшествующего развития каменного зодчества?

В статье проанализированы древнерусские постройки XII — начала XVI века, которые, по мнению Ю. П Спегальского, содержали отдельные элементы, впоследствии сложившиеся в стройную систему каменного шатрового храма. Это собор Евфросиньева монастыря в Полоцке и псковские храмы с шестнадцатискатным покрытием и постаментом под барабаном. Отдельно рассмотрены первый памятник шатровой каменной архитектуры — церковь Вознесения в Коломенском и ее предшественники.

Главная мысль исследования заключается в том, что русские каменщики с древнейших времен стремились разрешить возникающие перед ними проблемы средствами прежде всего своего ремесла, то есть с помощью приемов, которые свойственны каменному строительству. Так, признавая трехлопастной кокошник под барабаном, примененный полоцким мастером Иоанном в Спасском соборе Евфросиньева монастыря, формой, которая могла возникнуть только в недрах каменного строительства, Спегальский раскрывает его конструктивную роль в системе перекрытия здания. В нем Спегальский видел средство перераспределения нагрузки с подкупольных столбов на боковые своды и стены «Изобрести его, — пишет он, — мог только зодчий-каменщик, обладавший большим опытом и точными представлениями о работе каменных конструкций. Применение этого приема указывало на то, что русские каменщики совершенствовали конструкции каменных купольных зданий».

Полоцкая постройка была первой в ряду многочисленных построек второй половины XII—начала XIII века, которые нередко именуются башнеобразными. Подчеркнутый вертикализм композиции роднит постройки этого типа с шатровыми храмами-монументами XVI века. Таким образом, истоки новых веяний в архитектуре XVI века есть основания связывать с творческими исканиями мастеров домонгольского времени.

В том же ряду рассматриваются и псковские храмы с шестнадцатискатным покрытием. Как объяснить происхождение этого чрезвычайно эффектного приема венчания храма, — приема, который лучше всего можно понять на примере хорошо сохранившейся церкви Успения в селе Мелётове?

И опять Спегальский убедительно показывает, что подобно трехлопастному кокошнику форма многоскатного покрытия обязана своим происхождением не деревянной архитектуре, а каменной. Псковские зодчие XIV— XV веков решали вполне определенные конструктивные задачи. Среди излюбленных приемов перекрытия здания у псковских мастеров на первом месте были повышенные подпружные арки с восьмиугольным постаментом под барабан. Именно следствием этого конструктивного приема и была форма венчающих частей под барабаном. Что касается щипцовых покрытий основного объема храма, то их появление опять же не результат предпочтения форм деревянного зодчества, а следствие приема, с помощью которого устраивалась кровля, крепившаяся к брусьям, положенным на шелыгу и в пазухи сводов.

Происхождение храмов типа Вознесенского в Коломенском Спегальский считает закономерным результатом развития каменного зодчества. Среди храмов, которые в той или иной мере могут рассматриваться как предшественники Вознесенского, он рассматривает церковь Иоанна Предтечи в Ивановском монастыре в Москве, Ильинскую церковь в селе Ильинском Малоярославецкого района Калужской области и церковь Благовещенского погоста Кольчугинского района Владимирской области. В них исследователь видит первые шаги на пути от бесстолпных типов к шатровым, а храм Вознесения — это своего рода итог, синтез тех приемов и форм, которые ранее уже существовали, но по отдельности.

Таким образом, не отрицая определенной роли деревянных прототипов для создания каменного шатра, Спегальский основной акцент делает все же на творческой деятельности мастеров-каменщиков. Именно