Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

225

Благоразумное (фр.).

226

Букв.: писарь-привратник, т. е. клерк, который служил при городских воротах и в чьи обязанности входило записывать входящие и исходящие товары.

227

Отсылка к известным словам Гамлета: «То be, or not to be — that is the question...».

228

Но и это все же неправда, потому что безумие никогда не обладает внутренностью бесконечности, его идея-фикс — это как раз нечто объективное, и противоречие безумия заключается как раз в том, что оно хочет объять это страстью. То, что является определяющим в отношении безумия, это опять же, следовательно, не субъективность, но маленькая конечная вещь, на которой фиксируется человек и которой бесконечность никогда, конечно, стать не может.

229

«Что есть истина?» — См.: Ев. от Иоанна, 18:38.

230

Следует все подвергнуть сомнению (лат.). — Исходный методический принцип философии Декарта. Под приват-доцентом Киркегор имеет в виду Мартенсена (Hans Lassen Martensen) (1808-1884), датского философа и теолога, представителя гегельянства. В зимнем семестре 1837-1838 Киркегор слушал его курс лекций, посвященный введению в спекулятивную догматику, где подробно рассматривался указанный декартовский принцип. Позднее, в 1842-1843, Киркегор, начиная свой поход против спекулятивной философии, возьмется за создание небольшой одноименной работы De omnibus dubitandum est (которая осталась незаконченной и не была опубликована), выбрав себе псевдоним Johannes Climacus.

231

По-датски шарманка et Positiv, т. е. фактически нечто позитивное (det Positive), что в данном контексте обрастает богатейшими коннотациями.

232

Аллюзия на древнегреческий миф о том, как Зевс послал царю Иксиону вместо Геры ее облачный призрак, так что царь обнимал не царицу богов, а Нефелу (греч. облако), и от этого союза родился Кентавр.

233

См. прим. 29.

234

Не по вкусу, дурным вкусом (нем.).

235

Читатель должен обратить внимание, что здесь речь идет о сущностной истине, или об истине, которая сущностно относится к экзистенции, и данная противоположность указывается именно для того, чтобы прояснить сущностную истину как внутренность, или как субъективность.

236

Таким образом Бог, конечно, становится постулатом, но не в пустопорожнем значении, в каком обычно берут это слово; скорее, становится ясно, что единственный способ, каким экзистирующий вступает в отношение к Богу, это когда диалектическое противоречие доводит страсть до отчаяния и с помощью «категории отчаяния» (веры) помогает охватить Бога; таким образом, постулат далек от того, чтобы быть произволом, он является как раз необходимой защитой, так что Бог не постулат, но то, что экзистируюший постулирует Бога, — это необходимость.

237

Любой ценой (фр.).

238

См., напр.: Платон, Апология Сократа, 40 с и далее; Федон, 114d. Однако ни в одном из этих мест речь не идет буквально о том, что имеет в виду Киркегор.

239

Имеется в виду немецкий философ Гёшель (С. F. Göschel), который представил три доказательства бессмертия души в своей работе Von den Beweisen der Unsterblichkeit für die menschliche Seele im Lichte der spekulativen Philosophie (1835).

240

Ср: Stadier раа Livets Vei, р. 366, примечание.

241

Здесь, наверно, подходящее место прояснить затруднительность ситуации, касающейся того, как были замыслены Крохи, затруднительность, которая основывалась на моем нежелании сразу представлять вопрос таким диалектически сложным, каким он является, потому что в наше время терминология и другие подобные вещи столь запутаны, что почти невозможно гарантировать себя от замешательства. Для того чтобы, если это возможно, правильно разъяснить разницу между сократическим (которое должно все-таки быть философским, язычески философским), с одной стороны, и экспериментирующим мыслительным определением — с другой, которое действительно идет дальше, чем сократическое, я свел последнее к тому положению, что всякое познание является припоминанием. Это общепризнанно, и только тому, кто с совершенно особым интересом занимается сократическим, непрестанно обращаясь к источникам, только ему будет важно провести разделение в этом пункте между Сократом и Платоном, так как указанное положение принадлежит, пожалуй, им обоим, однако Сократ постоянно отходит от него, потому что хочет экзистировать. Если привязывать Сократа к положению, что всякое познание — это припоминание, то он становится спекулятивным философом вместо того, кем он был — экзистирующим мыслителем, который постиг экзистирование как нечто сущностное. Положение, что всякое познание является припоминанием, — это положение спекуляции, а припоминание — это имманентность, со спекулятивной точки зрения и с точки зрения вечности здесь нет никакого парадокса, однако трудность заключается в том, что ни один человек не является спекуляцией, тогда как спекулирующий — это экзистирующий, подчиненный требованию экзистенции; забыть это не является заслугой, а вот прочно удерживать это — большая заслуга, и именно это сделал Сократ. Акцентировать экзистенцию, в которой содержится определение внутренности, — вот это сократовское; платоновское же — напротив, не отступать от припоминания и имманентности. Тем самым Сократ оказывается, по сути, дальше, чем вся спекуляция, так как у него нет фантастического начала, где спекулирующий переодевается, чтобы затем идти и идти вперед и спекулировать, забывая наиважнейшее — экзистирование. Но именно потому что Сократ оказывается таким образом дальше, он обретает, при правильном изображении, известное сходство с тем, что эксперимент произвел в качестве того, что воистину идет дальше, чем сократическое: истина как парадокс становится аналогией парадоксу sensu eminentiori, страсть внутренности в экзистировании становится аналогией вере sensu eminentiori. Я легко покажу, что, несмотря на эту аналогию, разница здесь бесконечна, что данные в Крохах определения того, что воистину идет дальше, чем сократическое, не меняются; но я боялся, используя сразу те же самые определения, по меньшей мере те же самые слова применительно к тому, от чего экспериментальное в ходе изложения должно бы-ь отличено, боялся все нарушить. Теперь, я думаю, ничто не может помешать тому, чтобы говорить о парадоксе, обращаясь одновременно к Сократу и вере, потому что это совершенно правильно, если только правильно понимается, и, кроме того, потому что древние греки тоже ведь употребляли слово πΐσπς, даже если и не в экспериментальном смысле, и употребляли его таким образом, что здесь, особенно в связи с одной работой Аристотеля, где оно используется, могут быть сделаны весьма поучительные наблюдения насчет отличия