Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

строчки опять же являются доказательством того, насколько в наше поучающее время все понимается поучающим образом. «Wir enthalten uns jeder Gegenbemerkung, denn es lag uns, wie gesagt, bloss daran, das eigenthümliche Verfahren des Verfassers zur Anschauung zu bringen. Im Übrigen stellen wir es dem Ermessen eines Jeden anheim, ob er in dieser apologetischen Dialektik Ernst oder etwa Ironie suchen will». Но мой своеобразный метод, если речь должна идти о нем, и в особенности о том, чтобы «продемонстрировать его», заключается как раз в контрастной форме сообщения, а никоим образом не в новых диалектических комбинациях, благодаря которым проблемы должны становится яснее; он заключается, в первую очередь и решающим образом, в контрастной форме, и только потом, если в этом есть необходимость, может на какое-то мгновение зайти речь о толике дидактического своеобразия. Если реф. оставляет на усмотрение каждого читателя, искать ли в моей пьесе серьезность или иронию, то это вводит в заблуждение. Обычно нечто подобное говорят, если не могут сказать ничего другого; и если изложение книги является ничем не замутненной, абсолютно чистой поучающей серьезностью, тогда это можно услышать, поскольку о книге говорят нечто такое, чего в ней нет: книга является чистой серьезностью; что ж, рецензент говорит: Бог знает, ирония ли это или серьезность, — и нечто сказано, и сказано таким образом, что читателю предоставляется искать или решать, хочет ли он искать, — а именно то, чего прямо в книге нет. Другое дело, когда речь может идти лишь о том, чтобы найти то, что там есть. Однако пьеса была далека от того, чтобы быть чистой серьезностью, это лишь реферат стал чистой серьезностью. В этой связи заключительное замечание в реферате может, пожалуй, означать нечто в отношении самого реферата (например, в качестве сатиры на него), но в отношении работы оно нелепо. Допустим, кто-то присутствовал при одной из ироничных бесед Сократа; если он позднее реферирует ее для другого, но при этом упускает иронию и говорит: Бог его знает, был ли этот разговор иронией или серьезностью, — то он насмехается над самим собой. Но присутствие иронии не означает, что серьезность исключена. Так полагают только доценты. Т. е. когда они, как это водится, упраздняют дизъюнктивное aut, не боясь ни Бога, ни дьявола, поскольку они все опосредуют, они изымают иронию — опосредовать ее они не могут.

289

Речь идет об анонимном обзоре Крох в Neues Repertorium für die theologische Literatur und kirchliche Statistik. Bd. II, 1. Berlin, 1845. S. 44-48.

290

«Эта работа одного из самых продуктивных писателей Дании в силу своеобразия ее метода достойна (букв.: не недостойна) короткого обсуждения» (нем.).

291

Besprechung— обсуждение, nicht unwerth — не недостойна (нем.), «...что наше время, которое все нивелирует, нейтрализует и опосредует, едва ли распознает их снова» (нем.).

292

«...что наше время, которое все нивелирует, нейтрализует и опосредует, едва ли распознает их снова» (нем.).

293

«Нечто совершенно экстраординарное, т. е. новое» (нем.).

294

«Мы воздерживаемся от любых критических замечаний, поскольку, как уже было сказано, задачей было лишь продемонстрировать своеобразный метод автора. В остальном же мы оставляем это на индивидуальное усмотрение каждого читателя, будет ли он искать в этой апологетической диалектике серьезность или же иронию» (нем.).

295

Имеется в виду Петер Эриксен, персонаж комедии Хольберга Неугомонный.

296

Еще и по другой причине (принимая тогда, как это обычно и делается, что псевдонимные сочинения принадлежат одному автору) я не стал бы советовать ему заниматься слишком напряженной работой. Благоразумие как раз предписывает не работать слишком рьяно и выказывая слишком большую выносливость — глупые люди полагают тогда, что это халтурная работа. Нет, много перерывов и затем маленькое достижение — тогда плебс считает: это — нечто. Возможно, что я ничего и не добился бы, ведь это не является чем-то немыслимым, что автор, сам все прекрасно понимая, презрел, тем не менее, действовать благоразумно и посчитал сомнительным добиваться восхищения различных людей.

297

Ср. с. 16: «Как бы ни было легко устроить прием для гостей, а все же Константин уверял, что он никогда больше не отважится на это. Как бы ни было легко восхищаться, а все же Виктор Эремита заверил, что он никогда больше не даст слово своему восхищению (а именно перед Моцартом), потому что поражение более ужасно, чем стать инвалидом на войне!» Как этик асессор с этической страстью высказывает нечто прямо противоположное, с. 86: «О браке сказано достаточно, в данное мгновение мне не приходит в голову ничего, что я хотел бы еще сказать; другой раз, возможно, завтра, я скажу больше, но “всегда то же самое и о том же самом”, ибо это только цыгане, воровской сброд да мошенники берут себе девизом, что никогда не следует больше приходить туда, где ты уже был однажды».

298

Вообще, можно глубоко изучить человека — определен он духовно или же только чувственно, — узнав, что он понимает под богатством автора и что — под его бедностью. Если бы пастор смог выдержать и круглый год проповедовать на предмет одного и того же текста, постоянно обновляясь в новом богатстве выражения, то он, как мне думается, был бы бесподобен, однако чувственный слушатель нашел бы его скучным. Если бы Оленшлэгер в то мгновение, когда он сочинил своего Вальборга, смог бы сочинить его заново, то в моих глазах он стал бы еще более великим. Сочинить Зигне уже легче, потому что условия, страна, где происходит действие, окружение и т. д. уже иные. Но написать Вальборга, дать читателю прочесть его, после чего написать того же самого Вальборга заново, того же самого, т. е., чтобы все внешнее было тем же самым и известным, лишь пленительность любви, выраженная устами Вальборга, была бы новой, новой, как новое изобилие цветов, — что ж, даже если бы многие нашли это, наверное, скучным, я бы позволил себе найти это удивительным. Среди того, чему я больше всего восхищался у Шекспира, его Фальстаф, и помимо всего прочего также и потому, что он был повторен. Ну, разумеется, у Фальстафа каждый раз немного сцен, но если бы Шекспир смог удержать Фальстафа неизменным во всех пяти актах и затем вновь в