Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Intelligensblad проф. Хайберга) была, таким образом, совершенно права, когда сделана исключение лишь для одной речи «Господь дал, Господь взял, пусть славится имя Господне», а о других сказала, что они слишком философские, чтобы быть проповедями; но она была не права, когда проглядела, что автор сам сказал то же самое, назвав их наставительными речами и специально напомнив в предисловии о том, что это не проповеди. Нет никакого сомнения в том, что спекуляция в наше время принялась за то, чтобы сбить с толку чтение проповеди. На это можно прямо обратить внимание, написав, напр., маленькую статью, но это может быть сделано и косвенно и требует тогда больше работы, подобно написанию наставительных речей, которые являются философскими и не являются проповедями. И если тогда говорят, что их положительно можно называть проповедями, то это показывает, что имеет место путаница, но одновременно показывает также, что автор, делающий это и ясно напоминающий о недоразумении, не нуждается как раз в том, чтобы ему разъясняли, что оно существует.

288

Однако, что правда, то правда, как раз в этот день я узнал, что она была обсуждена, и что довольно удивительно — в немецком журнале Allgemeines Repertorium für Theologie und kirchliche Statistik. Рецензент обладает превосходным качеством: он лаконичен и совершенно воздерживается от обычно принятой в рецензиях торжественности, как в начале и в конце экзамена, предполагающей хвалебное обращение, указание на особое отличие или даже на особое отличие, сопровождающееся поздравлениями. Это я ценю тем более высоко, что первый пункт обозрения («diese Schrift eines der produktivsten Schriftsteller Dänemarks ist wegen der Eigenthümlichleit ihres Verfahrens einer kurzen Besprechung nicht unwerth») словами «Besprechung» и «nicht unwerth» напугал меня до смерти. Реф. указывает, что содержание сочинения заключается в развитии позитивно-христианских предпосылок, после чего замечает, что это делается таким образом, «dass unsere Zeit, die Alles nivellirt, neutralisiert und vermittelt, sie kaum wiedererkennen wird» , и после этого (не использовав, значит, иронический намек, содержащийся в том, что он сам говорит об изложении христианских предпосылок для нашего времени таким образом, что оно, несмотря даже на то, что покончило с ними и идет дальше, не может их снова распознать) переходит к реферированию. Его реферат точен и в целом диалектически достоверен, однако теперь возникает вот какое затруднение: несмотря на то что реферат верен, всякий, кто будет читать только его, получит совершенно искаженное впечатление о книге. Ну, разумеется, невелико несчастье, однако, с другой стороны, это все-таки менее благоприятно, когда книга обсуждается именно ввиду ее своеобразия. Реферат имеет дидактически-поучающий характер, он исключительно «доцирующий»; следовательно, у читателя будет впечатление, что пьеса тоже дидактически-поучаюшая. Это, в моих глазах, является самым искаженным впечатлением, какое может сложиться о ней. Контрастная форма, дразнящее противостояние эксперимента содержанию, поэтически изобретательная дерзость (которая сочиняет даже христианство), единственная предпринятая попытка пойти дальше, т. е. дальше, чем так называемое спекулятивное конструирование, неутомимая действенность иронии, заложенное во всем замысле пародирование спекуляции, сатирический момент, заключающийся в том, что предпринимаются такие усилия, как будто должно выйти etwas ganz Ausserordentliches und zwar Neues, тогда как постоянно выходит старомодная ортодоксия во всей своей надлежащей строгости, — обо всем этом читатель реферата не получает ни малейшего представления. А ведь книга написана далеко не для незнающего, который должен нечто узнать; тот, с кем я веду беседу в книге, постоянно является знающим; это, кажется, должно указывать на то, что книга написана для знающего, несчастье которого в том, что он знает слишком много. Христианская истина в силу того, что все ее знают, становится постепенно такой тривиальностью, что она с трудом может впечатлить кого-то, даже самым примитивным образом. Если все так обстоит, умение сообщать становится, в конечном счете, искусством отнимать, или выманивать. Это кажется странным и очень ироничным, и все же я верю, что мне вполне удалось выразить то, что я имею в виду. Если у человека так заполнен рот едой, что он не может есть, и это должно кончиться для него смертью от голода, заключается ли тогда предоставление ему еды в том, чтобы набить его рот еще полнее, или скорее в том, чтобы убрать немного еды, для того чтобы он мог начать есть? И точно так же, когда человек является многознающим, в то время как его знание не имеет для него никакого или почти никакого значения, состоит ли тогда разумное сообщение в том, чтобы предоставить ему еще больше знания, даже если он громогласно возвещает, что именно в этом он и нуждается, или же оно скорее состоит в том, чтобы отнять у него нечто? Когда сообщающий, имея в виду некую часть того много, что знает многознающий человек, сообщает ему это в форме, которая делает это для него чужим, то он ведь словно бы отнимает у него его знание, по меньшей мере, до тех пор пока знающий, преодолев сопротивление формы, не ассимилирует в себе это. Предположим, что несчастье многознающего человека состояло бы в том, что он привык к определенной форме, «что он мог бы доказывать математическое положение, только если бы буквы писались АВС, но не мог бы этого делать, если бы они писались АСВ», тогда измененная форма отнимала бы у него знание, и все-таки такое отнимание было бы как раз сообщением. Если наше время, систематически долдоня, покончило с пониманием христианства и с пониманием всех трудностей, так что оно теперь ликуя провозглашает, как легко понимать трудности, то должно же возникнуть у людей подозрение. Т. е., лучше ведь понять, что нечто является столь трудным, что это совершенно невозможно понять, нежели что трудность понять крайне легко; потому что если это настолько легко, то, вероятно, это вовсе не трудность, так как трудность узнают ведь именно по тому, что ее трудно понять. Если тогда сообщение, при таком порядке вещей, не собирается делать трудность еще легче, то сообщение становится отниманием. Трудность облачают в новую форму, в которой она действительно является трудной. Это — сообщение тому, кто уже успел с исключительной легкостью объяснить трудность. Если тогда получается так, на что и указывает референт, что читатель в изложенном едва ли может вновь узнать то, с чем он уже давно покончил, значит, сообщение хочет остановить его, но не для того, чтобы сообщить ему нечто новое, что нужно было бы добавить к его многознанию, но для того, чтобы отнять у него нечто. — Ничего больше сказать об этой рецензии нельзя, разве лишь то, что четыре последние