Личины сексуальности - Палья Камилла

class="p1">Остроумие эпицена не привлекло к себе должного внимания отчасти потому, что его не удается подвести ни под одну из известных критических категорий. Вот так и получается, что пьесы Уайльда достойны разъяснений, а его беседы — недостойны. Но манерный андрогин (типичный пример — сам Уайльд)

делает устное слово искусством, которое мы можем исследовать, только если секретарь, подобный Босуэлу, сохранит его. С присущим ему радикальным формализмом Уайльд создал оригинальный язык; я называю его monologue exterieur'. Я полагаю, что современный общий род, используемый гомосексуалистами-мужчинами, — пережиток позднего романтизма, представляющий собой непризнанную и утраченную поэзию.

Эпиграммы Уайльда напоминают односложные реплики американской эстрадной комедии, развитой еврейскими комедиантами из водевиля. Вуди Аллен использует аксиоматический стиль как язвительный прием: «Что, если все — иллюзия и существует лишь ничто? В таком случае я определенно переплатил за ковер»21. Но вот в конструировании личины Уайльд и Аллен решительно расходятся. Еврейская острота может быть резкой, как и у Уайльда, но в ней всегда есть некоторое страдание или жертвенность. Бабушка из Бруклина говорила о соседке: «Ее так часто оперировали, что у нее на животе появилась карта Иерусалима». Еврейская острота отражает социальную историю своего народа в воображении, представляя людей пассивными перед лицом мучительных внешних обстоятельств. Латентная личина комедий Вуди Аллена — мужская героиня, вечный неудачник, неуклюжий неумеха. Латентная личина уайльдовской остроты — властитель, андрогин как социальный деспот.

Острота эпицена — риторическая связь мужского и женского. Джеффри Хартман говорит, что простой, «бесцельный» стиль Вордсворта помог освободить современную поэзию от «тирании остроумного стиля» — сильной стороны августини-анской поэзии. Доктор Джонсон определяет «цель» литературы как «жало эпиграммы; изречение, законченное некоторым замечательным оборотом слова или мысли»22. Логично, что Вордсворт избегает колкости (подсознательно фаллическое слово) эпиграмм, поскольку мы имеем дело с поэтом, ограничивающим интеллект женской нежностью. Салонные диалоги манерных андрогинов — дуэль «колких» замечаний. Язык используется агрессивно, как орудие мужской войны, чтобы поражать, колоть, пронзать и проникать. Дориан Грей говорит лорду Генри: «Вы своими эпиграммами кромсаете жизнь на куски»23. Неслучайно термины, описывающие обмен остроумными репликами —- «выпад», «защита», «парировать», «отпор», — пришли из фехтования. Взаимосвязь языка и смертельной битвы в западной культуре проявляется словесным поединком, называемым «беседой» или действующей «фразой». Так, мы видим, как хозяйка салона, направляющая эту остроумную, вызывающую риторику, приобретает мужские черты и превращается в манерного андрогина. Манерный андрогин-мужчина соединяет агрессивный язык с женственным стилем, изящным, вялым, лукавым и кокетливым. Личина эпиценского остроумия Уайльда сглаживает мужской напор и натиск женской обольстительностью и привлекательностью.

«Сразить» кого-либо словом — значит ранить его, а также разорвать общественные связи. Эту двойственность обыгрывает Кэрролл в сцене представления Алисы бараньему боку:

— Я вам отрежу по кусочку? — спросила она Королев и взяла в руки нож и вилку.

— Как можно? — запротестовала Черная Королева. — Вас только что познакомили, а вы уже на него с ножом! Унесите Бок!24

Остроты Уайльда действуют посредством систематического «отрезания»: «я» отделяется от общности и удаляется в аристократическую обособленность. Язык пьесы «Как важно быть серьезным» — способ иерархического местополагания. Серии психодраматических жестов следует друг за другом, и каждая реплика подтверждает кастовую принадлежность перед лицом другого человека или группы лиц. Говорящие постоянно помещают себя на четко определенном расстоянии от других. Как мы видели, такое происходит даже с брачным предложением, когда героини сбивают героев с толку церемониальными ограничениями, манерой сообщать о зарождающейся близости в духе репортажей спортивных комментаторов с места события. Взять хотя бы: «Скоро мы вступим в связь», «И вот мы вступаем в связь», «Молю, продолжим нашу связь». Героиня Уайльда — иерархический комментатор, вычерчивающий отношения личин на мысленной карте.

Уайльд использует язык как знак положения, и это совершенно очевидно в сцене стычки за чайным столиком. Сесили говорит: «Если я вижу лопату, я и называю ее лопатой». На что Гвендолен отвечает: «Рада довести до вашего сведения, что я никогда в жизни не видела лопаты. Совершенно ясно, что мы вращаемся в различных социальных сферах». Материализация,

буквальная метафора Уайльда превращает лопату, как сахар или как пирог, в способ проверки на принадлежность к касте. Гвендолен хвалится своим увеличившимся иерархическим удалением от Сесили. Пьеса начинается игрой Алджернона на фортепиано: «Я играю не очень точно -— точность доступна всякому — но я играю с удивительной экспрессией». Точность доступна всякому: ложная посылка самооправдания, как прислоненная к стене лестница, показывает нам всю великую цепь бытия с возвышающимся на ней Алджерноном, победоносно взирающим на массы с самой высокой ступеньки эстетической «чувствительности». Уайльд постоянно прибегает к этому приему. Герой эссе «Критик как художник» от имени Уайльда говорит: «Когда со мною соглашаются, у меня всегда такое чувство, что я где-то напутал». Герой «Идеального мужа» замечает: «Только абсолютные тупицы острят за завтраком»25. Риторическая энергия поставлена на службу социальному разделению и расслоению. Аполлоническая цель Уайльда — создать иерархию остроумия и облагородить себя, подобно самозванцу Бальзаку, авторитарным конструированием личин.

Следовательно, остроумие эпицена — язык иерархического приказа в сексуально отклоняющейся или даже сексуально искаженной форме. Отточенный стиль Уайльда восходит к XVIII веку, и в особенности к Поупу, поэзию которого он громогласно поносил. Бриджид Брофи считает эпиграмму Уайльда «переделкой логической аксиомы и научного определения», кое-чем обязанной «ирландской — первоначально, возможно, теологической —■ привычке к парадоксу»26. Эпиграммы Уайльда, так сильно непохожие на остроумные реплики эпохи Реставрации, своей основательностью обязаны обобщениям эпохи Просвещения. Именно интеллектуальная сила обобщения придает произведениям Уайльда их неотъемлемую оригинальность. В современной пьесе Ноэля Коуарда «Частная жизнь» (1930), созданной в стиле Уайльда, есть всего лишь одна поистине уайльдовская реплика: «Некоторых женщин следовало бы бить регулярно, как бьют в гонг»27. И даже это обобщение вульгаризирует Уайльда, у которого умозрительность никогда не оскверняется действием.

Поуп первым извлек поэтическую красоту из философии, разработав элегантный дискурсивный стиль с аполлоническим содержанием и возвышенным финалом. Социальные и риторические предпосылки Поупа передались Уайльду, по-видимому против его воли, при посредстве консервативной

Джейн Остин, впервые взявшей характерный уайльдовский тон: колкий, язвительный, прозрачный. Рассмотрим, например, великое первое предложение «Эммы» Остин: «Эмма Вудхаус, красавица, умница, богачка, счастливого нрава, наследница прекрасного имения, казалось, соединяла в себе завиднейшие дары земного существования и прожила на свете двадцать один год, почти не ведая горестей и невзгод»28. Тонкую психологическую игру современной иронии в этом предложении почти невозможно уловить и определить. Атмосферные колебания, волнообразные голосовые движения. Предложение содержит целый роман. С точки зрения риторики это — глиссандо из XVIII века в век