Личины сексуальности - Палья Камилла

вызывает ностальгии. Общество отделено от практической реальности. Классовая структура в творчестве Уайльда становится искусством, чистой формой. В пьесе «Как важно быть серьезным», в отличие от речи шекспировского Улисса о «ступенях», порядок восхищает не потому, что он правилен или справедлив, но потому, что он прекрасен. По сути дела, порядок здесь вообще не имеет никакого интеллектуального смысла. Используя терминологию Кэрролла, это — абсурд. Следовательно, представление о том, что Уайльд рисует сатирический портрет леди Брэкнелл, выставляя ее во всей ее высокомерной самонадеянности на посмешище, — ошибка, хотя и широко распространенная. Леди Брэкнелл прекрасна, потому что абсурдна. Аристократия в «Как важно быть серьезным» соответствует эстетическим, но не нравственным требованиям. Мир пьесы — kos-mios — упорядоченный и благопристойный. И то, что правит в этом мире шик, не лишено смысла, поскольку этимология напоминает нам: от слова «космос» происходит слово «косметика», а французское «chic», вероятно, восходит к немецкому слову «Schick», означающему вкус, элегантность и порядок.

За пределами искусства Уайльд оказывается в таком же затруднительном положении, как Кольридж и Суинберн, встревоженные содержанием своих демонических поэм и пытающиеся пересмотреть их и предложить нравственное оправдание. Так, он говорит в эссе «Душа человека при социализме»: «Всяческая власть совершенно растлевающа. Она растлевает и властителей, и тех, на кого направлена»41. Уайльд разрывался между инстинктивным иерархизмом аполлонического идеалиста и либерализмом, к которому его подталкивала несчастная судьба гомосексуалиста в христианском обществе. Это приводило его к вопиющим внутренним противоречиям. Например, в ходе первого судебного процесса Уайльда допрашивали о связях с молодыми людьми из рабочего сословия.

Карсон. Вы знали, что некто Паркер был лакеем джентльмена, а другой — конюхом?

У а й л ь д. Я не знал, но если бы узнал, мне было бы все равно. Не дам и двух пенсов за то, кем они были. Мне они нравились. У меня страсть облагораживать общество.

Карсон. Что за удовольствие заниматься конюхами и извозчиками?

Уайльд. Для меня удовольствие быть с теми, кто молод, ярок, счастлив, беспечен и свободен. Не люблю рассудительных и не люблю старых.

<...>

Карсон. Что общего между этим юношей и вами? Чем он вас привлекал?

Уайльд. Я наслаждаюсь обществом людей много моложе меня. Мне нравятся те, кого можно назвать праздными и беспечными. Я вообще не признаю никаких социальных различий; и я считаю молодость, сам факт молодости, настолько прекрасной, что предпочитаю получасовой разговор с юношей вдумчивой беседе во дворце!

Карсон. Правильно ли я понял, что Вам было бы приятно провести время даже в компании уличного мальчишки?

У а й л ь д. С беспризорником я бы поговорил с удовольствием. Карсон. Вы поговорили бы с беспризорником?

Уайльд. Да, с удовольствием. Если бы он заговорил со мной42.

Отвечая так, Уайльд проявляет mauvaisefoi'. То, что он «вообще не признавал никаких социальных различий», — заведомая ложь. Как Пруст, он кичился своими отношениями с богатыми и титулованными особами. Уайльд — самый большой сноб среди всех великих английских писателей, живших после XVIII века. Наслаждение компанией деклассированных, которое он оправдывает либеральной широтой взглядов, следует перевести в контекст «Дориана Грея». Говоря с позиции свидетеля о «молодости, простом факте молодости», Уайльд на деле говорит о красоте, в особенности о мужской красоте. Явное отсутствие «социальных различий» скрывает догматическую веру в другую иерархическую систему, в платонический культ божественной красоты в человеческой форме.

Эпицен Уайльда соединяет тему аристократии английской драмы с поздним романтизмом. Во-первых, Уайльд освобождает иерархические ценности XVIII века и Джейн Остин от идеи общественного блага: он рассматривает общество просто как приукрашенный objet d’art или котильон на балу. Во-вторых, он придает английскому остроумию сексуальную легкость. Очаровательные шутки не знавших брака Остин и Кэрролла, приобретают обоеполый характер в творчестве Уайльда в силу его сексуального опыта, сделавшего его декадентом. Поскольку, как уже давно отметил Ричард Элман, Уайльд написал свои лучшие произведения уже после того, как стал гомосексуалистом, искусство для него неизбежно связано с преступлением. Возможно, общество, прославленное гомосексуальным остроумием, и не может выходить за рамки салона. Уайльд открывает соответствия между высшим обществом и миром мужчин-гомосексуа-листов. Одно из них уже упомянуто, это — имидж, тирания видимости. Еще два — скандал и сплетня. Мы видели, что Гвендолен называет свой дневник «захватывающим». Сказать или сделать что-то скандальное — значит создать сенсацию, в буквальном смысле вызвать эротическое содрогание от шока. Возбуждение порождено физическим преодолением эстетической дистанции, присущей, как я обнаружила, аполлоническим феноменам.

Салон — западная драма видимости и разговора. Поэтому в остроумных высказываниях эпицена всегда преобладают сплетни. В «Женщинах» (1939) Клэр Бут Люс, культовом фильме мужчин-гомосексуалистов, Розалинд Рассел играет упивающуюся сплетнями матрону, постоянно неистовствующую от открытий и разоблачений. Как Молва Вергилия, она многоглаза: гротескные глаза горгоны сверкают в пришпиленных к корсажу брошах. Графиня (Мэри Боланд), властительница в духе Уайльда, как пароль, шепчет: «L’amour, l’amour», — и только неистовой кульминационной сцене меняет его на «La publicite!»*. Любовь в салоне — всего лишь достояние общественности. Сплетня как форма эротического замещения столь же очевидна в превосходном исполнении Джессикой Уолтер роли фригидной конформистки в фильме «Группа» (1966). Глядящаяся в зеркало Либби — скандальный автор телефонных монологов, подменяющий половой акт словами. Описывая ее, говорят о «красном шраме, который она называет ртом». Как всегда, западная культура сплавляет эротизм со словесной агрессией. Ярко накрашенные губы Либби — дуэльный шрам, оставшийся от уайльдовского лихорадочного светского остроумия.

В книгах об Алисе нет ни скандала, ни сплетни, поскольку в них нет сексуальной «свободной энергии». Кэрролл — аналитик агрессии, но не эротики. Но в творчестве Уайльда сплетня усиливает ауру очарования, понимаемого в салоне как престиж. Алджернон говорит о вдове: «Я слышал, что волосы у нее стали совсем золотые от горя». Героиня «Женщины, не стоящей внимания» замечает: «Говорят, до замужества она два раза убегала из дому. Но вы знаете, как люди бывают несправедливы. Я лично думаю, что она бегала не больше одного раза». Лорд подчеркивает: «Это прямо чудовищно, как люди себя ведут нынче: говорят у человека за спиной всю чистую правду». Наутро после самоубийства Сибилы в «Портрете Дориана Грея» лорд Генри бесчувственно говорит: «В Париже подобные истории создают человеку известность, нов Лондоне у людей еще так много предрассудков»43. Скандальная «новость» Парижа или Голливуда похожа на болтовню, которую леди Брэкнелл превращает в отдельный элемент уайльдовских декораций. И то и другое — геральдические дополнения к маске. Эротическое возбуждение от скандала и сплетни приводит к неуловимости остроумия Уайльда. Избавленные от нравственного смысла слова ускользают в