Личины сексуальности - Палья Камилла

том, что Кольридж единственный был способен нанести поражение Вордсворту. Аполлонический Уайльд, неспособный принять демонический взгляд Кольриджа на природу, проигрывает Вордсворту и, как ни удивительно, снова возвращается к нему. В конце жизни Уайльд так же становится Вордсвортом, как Дориан Грей становится лордом Генри Уоттоном. Один из законов Уайльда, направленных против Вордсворта: «Поменьше естественности — в этом первый наш долг». Он отвергает аналогию природы и воображения Вордсворта: единственная «функция Искусства» — пробуждать «изысканные стерильные чувства». Говорящий от его имени герой «Упадка лжи» отказывается валяться на траве и говорит: «Но природа совсем к этому не располагает. Трава жесткая, сырая, да еще всюду кочки и эти несносные черные жучки»53. Этот выпад, отрицающий способность человека вольготно чувствовать себя на лоне природы, удивляет лишь до тех пор, пока не вспоминается, что Бодлер создал на эту тему великое произведение искусства — «Падаль», описывающее кишащую червями негостеприимную природу. Кажется, что Уайльд стремится к свободе воображения, но его легкомысленные заметки о природе недооценивают ее силу. Я считаю, что в этот период он слишком часто бывал на фешенебельных раутах, а это занятие губительно для серьезного творчества. «Сладкая жизнь» (1959) Феллини заканчивается тем, что усталая группа участников декадентской вечеринки на рассвете в беспорядке бредет по мрачному берегу. Там они, заброшенные, видят чудовищность первобытной природы, призрак вытесненного ими и тем самым превращенного.

Сама по себе злая сатира Уайльда на Вордсворта может быть очаровательной. Уайльд, конечно, равнодушен к возвышенному: Ниагарский водопад — «просто огромное ненужное количество воды, текущее неправильным путем и падающее с ненужных камней». Он говорил о Миссисипи в период сильного наводнения: «Хорошо воспитанная река так себя не ведет». Он упоминает аполлонические принципы: природа одновременно лишена формы и наделена дурной формой. В школьные годы мне больше всего нравилась эпиграмма: «Люди, считающие цыплят прежде, чем те вывелись, поступают очень мудро: потому что цыплята бегают вокруг так беспорядочно, что сосчитать их точно почти невозможно»54. Неистовые цыплята

Уайльда — нарциссы Вордсворта, «вскидывающие головки в веселом танце». Жизненная энергия природы стала глупым смятением. Бессчетные цыплята — толпа менад, а аполлонический наблюдатель пренебрежительно взирает на них через монокль денди. Не в этих ли цыплятах воплощена женщина как производящая и питающая сила? Природа Уайльда ступает неуклюжей походкой неразмышляющего пролетария.

Пьеса «Как важно быть серьезным» переполнена выпадами против Вордсворта. Леди Брэкнелл спрашивает: «Надеюсь, у вас есть дом и в городе? Такая простая, неиспорченная девушка, как Гвендолен, не может жить в деревне». Гвендолен, глядя в сад, замечает: «Я и не предполагала, что в деревне могут быть цветы». Уайльд считает город средоточием всех ценностей. Как-то в разговоре он заметил: «Городская жизнь питает и совершенствует все самые цивилизованные элементы в человеке». И далее: «Джентльмен никогда не выглядывает из окна»55. Сократив в угоду режиссеру «Как важно быть серьезным» до трех актов, Уайльд произвел некоторые прискорбные изменения по местам действия. Сцена за чайным столиком изначально происходила в гостиной, а не в саду. Гостиная же лучше подходит для нее, поскольку это — салон манерного андрогина XVIII века. Переделка уничтожила также одну из самых сардонических ремарок в истории английской драмы. Война полов в первоначальном варианте пьесы начиналась бегством женщин: «Удаляются в сад с презрительным видом»56. Сверкающая в этой строке стрела антинатурализма Уайльда проносится мимо непосредственной цели, Вордсворта, и попадает в английскую поэзию вообще — девушек и сады Спенсера, Донна и Марвелла. Две прекрасные сестры-нимфы Спенсера, нахмурившись, отправляются на ставший вдруг совсем не идиллическим луг. Сейчас ремарка гласит: «Они уходят в дом с презрительным видом» — чудовищная потеря смысла.

Восстание высокого романтизма против неоклассицизма завершает свой цикл в творчестве позднего романтика Уайльда. Вслед за неоклассикой он ставит общество выше девственной природы, аристократию — выше демократии, искусственность — выше простоты, разум — выше чувства, аполлоническое ограничение — выше дионисийской беспредельности. Уайльд подтверждает правоту Руссо и Вордсворта, веривших в то, что, следуя природе, человек становится нежным и милосердным: отклоняясь от природы высокого романтизма, Уайльд становится жестоким. Он оскорбляет викторианскую пафосность — например, отзываясь о слезливом романе Диккенса: «Нужно иметь каменное сердце, чтобы читать о смерти маленькой Нелли без смеха». Как де Сад и Фрейд, Уайльд считает альтруизм скрытым эгоизмом. Лорд Генри Уоттон изрекает: «Я сочувствую всему, кроме людского горя» и: «Филантропы... теряют всякое человеколюбие. Это их отличительная черта». Первоначало Уайльда — эстетическое совершенство личины, не зависящее от нравственности. Лорд Генри наставляет Дориана: «Быть хорошим — значит жить в согласии с самим собой... А кто принужден жить в согласии с другими, тот бывает в разладе с самим собой». В тюрьме Уайльд говорил: «Я думаю, что цель всей жизни — самореализация». Он вторит лорду Генри: «Цель жизни — самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущность — вот для чего мы живем»57. Языческий голос эллинофила Уайльда. Полное самовыражение: не к этому ли стремился Нерон? Гунн Аттила? Гитлер? Экстремизм позднего романтизма по-прежнему неприятно поражает авангардизмом.

Уайльд неспособен к сочувствию или коллективному чувству в силу своего аполлонического противостояния дионисий-ству как сфере «Многих» и к тому, что я называю сопереживанием. Падение Уайльда перевернуло и разрушило всю его апол-лоническую систему. Все началось с обманчивого буквального понимания. Сияющая великая цепь бытия в «Как важно быть серьезным» — визионерская конструкция, а не действительный общественный мир закона, финансов или аристократии. Уайльд знал это. Но опьяненный своим величайшим художественным успехом, воплощением Дориана Грея в лорде Альфреде Дугласе, он попытался обратить силу институтов на служение собственным эгоистическим целям. Приведенный в ярость Квинс-берри, Уайльд перешагнул грань между вымыслом и действительностью, и уже не смог вернуться назад:

В моей жизни был один позорный, непростительный, достойный презрения во все времена поступок, — я допустил, чтобы меня вынудили просить у Общества помощи и защиты... Разумеется, стоило мне привести в движение Общественные силы, как Общество обратилось ко мне с вопросом: «Вел ли ты жизнь, согласную с моими законами, что теперь взываешь к ним за защитой? Ты сполна испытаешь действие этих законов на самом себе. Ты должен жить по тем законам, к которым прибегаешь за помощью». И кончилось это тем, что я — в тюрьме58.

В гордыне своей аполлонический поздний романтик вызвал демона — само общество, джинна, которого не загонишь обратно в бутылку.

Сокрушенный осуждением и заключением, Уайльд переживает революцию принципов. «De Profundis» описывает одно из самых необычных отречений в истории человечества. Безжалостный сноб отныне считает страдание высшим опытом человека:

Я