Личины сексуальности - Палья Камилла

жил раньше только для наслаждений. Я избегал скорби и страданий, каковы бы они ни были. И то и другое мне было ненавистно. Я решил приложить все усилия, чтобы не замечать их — то есть видеть в них лишь проявление несовершенства. Они не входили в мою жизненную схему. Им не было места в моей философии.

Его мать часто цитировала строки Гете о рыдании «в полуночный час»: «Я наотрез отказывался принимать или признавать громадную правду, скрытую в них. Я не мог понять этого». Но год рыданий в тюрьме изменил его представления:

Церковники и те, кто произносит фразы, лишенные мудрости, иногда говорят, что Страдание — это таинство. На самом деле это —• откровение. Вдруг открываешь для себя то, о чем раньше не подозревал. Всю историю в целом начинаешь воспринимать с иной точки зрения. И то, что лишь смутно, бессознательно чувствовал в Искусстве, теперь предстает перед тобой с кристальной и совершенной ясностью, запечатлевается с невиданной силой. Теперь я вижу, что Страдание — наивысшее из чувств, доступных человеку, — является одновременно предметом и признаком поистине великого Искусства59.

Женщина-мать — центр природного культа Диониса, облаченная искусством в платье и ленты. Эфебический мужчина — модель аполлонических Олимпийцев, легко забывающих об эмоциях, что и вполне ясно из исповеди «De Profundis»: Уайльд говорит о жестокости Аполлона и Афины, укрывающейся за «стальными щитами» своих безжалостных глаз60.

В тюрьме аморальный жрец красоты переходит от аполлонической жестокости, полнее всего воплотившейся в эфебичес-ком Дориане Грее, к дионисийскому сопереживанию, к сфере зрелой гетеросексуальной женщины, собственной могучей матери. Женщина — внутренний мир и воспроизводства,

и эмоции. «De Profundis» («Из глубины») написано в слезах, в полуночный час, не под ярким аполлоническим солнечным светом. Оно спускается в тот мрачный, топкий женский мир лелеемой невидимости, с которым бьется «Как важно быть серьезным». «Упадок лжи» отрицает приоритет природы: «отнюдь не выпестовавшая нас мать». Но «De Profundis» провозглашает: «Земля — мать всем нам». Горчайшая ирония судьбы аполлонического Уайльда в том, что его отбросило обратно, в руки матери-природы. Его слова в конце исповеди «De Profundis» вторят оде Суинберна к матери-океану: «Меня со странной силой тянут к себе великие первобытные стихии, такие как Море, которое было мне матерью не меньше, чем Земля. Мне кажется, что все мы чересчур много созерцаем Природу и слишком мало живем в ней... Я уверен, что силы стихий несут очищение, и мне хочется вернуться к ним и жить среди них»61. Декадентская биография Уайльда следует пророческому образу Гюисманса: воюющий с матерью-природой мужчина терпит позорное поражение и должен сдаться ей для исцеления и очищения.

Как поэзия Суинберна, «De Profundis» обозначает регрессию к доисторическому матриархату, предшествовавшему мужскому обществу и даже рождению объектов. Читатели не заметили побуждение исповеди вернуться к первобытным временам, поскольку в ней слишком много отвлекающих разговоров о Христе. Ссылки на Христа здесь значат не больше того, что они значат в поэмах-мистериях Кольриджа: Христос — выдающийся пример мужской героини, пассивный публичный страдалец. Уайльд описывает «распятие Агнца невинного перед глазами его матери и ученика, которого он любил»62. Предполагается, что перед нами Уайльд, пригвожденный к позорному столбу, а у подножия креста — странная пара: леди Уайльд и Дуглас. Длинное изыскание о Христе отличается похоронным тоном и жалостью к себе. Но как в «Старом Мореходе», жалость к себе — гипнотизирующая литания и modus operandi' романтической мужской героини.

Новая идея Уайльда: печаль — «высшее чувство» и «предмет и признак поистине великого Искусства» — сплавляет эллинистическую чувственность с викторианским пафосом. Несмотря на цинизм эпиграмм, он всегда был падок на сентиментальность. Он сам отмечал связь между ними: «Запомните, что сентиментальный человек всегда циник в сердце. В самом деле, сентиментальность — просто банковские каникулы цинизма». Слабость Уайльда неприятно проявляется в чудовищной истории Сибилы Вэйн из «Портрета Дориана Грея» и в мелодраматическом описании несчастных женщин в пьесах. Пересматривая свою карьеру в исповеди «De Profundis», он грубо переоценивает свои достижения в драме и поэзии: «Все, к чему бы я ни прикасался... все озарялось неведомой дотоле красотой»63. Но именно тогда, когда он старается быть «прекрасным», он становится нестерпимо сентиментальным. Хотя он и поставил грандиозное шоу на тему жизни поэта, ни одна из его посредственных поэм не обеспечила бы ему посмертной славы. «Поэтические» пассажи его эссе в сравнении с подобными местами у Бодлера кажутся растянутыми и напыщенными. Каталог бесценных objets d’art в «Портрете Дориана Грея» заимствован у Гюисманса и по-английски звучит далеко не так хорошо, как прекрасный перевод «Наоборот» Роберта Бэлдика. В отличие от Готье, Уайльд не силен ни в пышных, ни в лирических описаниях. Его усилия быть прекрасным кажутся ребяческими, точнее, девическими.

Хотя Уайльд был самым безжалостным противником Вордсворта, творческая психология того и другого практически тождественна. Принципиальную опасность для воображения и Уайльд, и Вордсворт видели в неуправляемом женском элементе сентиментального пафоса. Слабость письма Уайльда, постоянно чередующаяся с сильными моментами, — результат появления, выкапывания из могилы этой женственной личины, рожденной, как и в творчестве Вордсворта, из сложности идентификации с mater dolorosa. Может быть, это и привело Уайльда к крушению. Даже ошибочно оценивая свою тяжбу о клевете, он вполне мог покинуть страну между первым и вторым процессами. Как выразился Эллманн: «Он понуждал эпоху распять его, и, конечно, эпоха так же пошла ему навстречу, как шли навстречу в таких случаях и все другие эпохи»64. Отказ от бегства — часть публичного ритуала добровольного самоуничижения. В творчестве Уайльда и Вордсворта мужчина в несчастье приобретает черты гермафродита.

Уайльд развил свою личность до такого напряжения, что все в природе и в культуре нестерпимо давило на границы его Я. Отличающийся высоким комизмом ответ иногда называют «убийственным», предполагая в нем острое сверкание кристалла. Убийственность светского остроумия исходит из непроницаемости и узости, намеренного сжатия и сокращения. Оно может прорваться из того, что исключено. Эпиграммы эпидена Уайльда принадлежат традиции отточенной грани Боттичелли, воспринятой в тех же целях Спенсером и Блейком. Аполлоническое оконтуривание — попытка отделить язык от архетипи-ческой природы. Эстетизм основывается на исключении природы. Но неспособного вместить в воображение хтоническую жестокость природы Уайльда разрушил упрощенный взгляд на природу. Отвращение к порождающей природе — важнейшее первоначало декадентной красоты. Сияющие чеканные поверхности Моро и Гюисманса, изысканное мерцание образности Готье и Бодлера возможны благодаря действию враждебной силы, которой эти художники считали природу. Бесформенность и текучесть природы наполняет энергией эстетическую реакцию, производя кристаллически твердое, строгое искусство. Слепой по отношению