Кошмар в кабинете химии - Марина Ильинична Крамская

крыльев. Что ОНА такое? Да, благодаря ее усилиям мы одолели ЭТО и вывели из-под угрозы планету. Но что она будет делать теперь? У нее нет дома, нет цели, и вот это по-настоящему опасно. Все это время я помогала ей, потому что Молоток был злом очевидным, в то время как рядом со мной укреплялось и росло зло скрытое.

– Не мешай мне, – сказала она.

На несколько мгновений я поддалась, поверила, что это и впрямь не мое дело, как она поступит с Палычем, – до того убедительно звучал ее изменившийся глубокий голос. Но морок, как облака при сильном ветре, быстро схлынул, и я поняла, что ни за что и никому не отдам Палыча. Пусть меня осудят за пожар, пусть будет полиция и даже суд, но Нинка (настоящая Нинка, а не измененное ее содержание!) и Пал Палыч не виноваты в том, что мы здесь устроили. Пусть наказание мое будет заслуженным и неотвратимым, я понесу его с гордо поднятой головой, зная, ради чего все это.

– Я сама разберусь, – сказала я так твердо, что хоть стекло моим голосом режь.

И встала перед охающим Палычем.

Нинка ухмыльнулась, как ухмыляются, разгадав блеф соперника. И хотя я не блефовала, этот взгляд, прямой и бесчувственный, заставил меня усомниться.

– Отойди, – приказала Нинка. – Даю последний шанс.

Но я стояла насмерть.

– А чем это пахнет? – спросил Палыч, потирая ушибленный затылок. – Что-то горит?

Нинка открыла рот, задрала голову и закричала.

XII

Я зажала руками уши. Этот визг был совершенно невыносим, казалось, от него закипает кровь в ушах и лопаются барабанные перепонки. Навзрыд рыдала женщина и выла собака, циркулярная пила вонзалась в сухую неподатливую древесину, сверло бормашины с визгом входило в зуб, одной непрерывной нотой пищал сломанный телевизор. В глазах у меня потемнело, головная боль пекла в затылке, в висках трещало, колени сами собой подгибались, но из последних сил, почти наугад, я выпрыгнула из-за черной завесы мушек перед глазами и сбила Нинку с ног.

Ладонью я зажала ей рот – и крик заглох. На меня уставились огромные, совершенно не Нинкины глаза. И, глядя в них, я проваливалась, будто пол стал болотом – оно засасывало меня, и чем больше я сопротивлялась, тем глубже увязала.

Нинка схватила меня за запястья и рывком развела их в стороны, освободив рот. Я была уверена, что она снова закричит и взорвет мою голову, но она молчала. И мы смотрели друг на друга, человек и космос, и в этот миг мир показался мне таким маленьким, а планета такой незначительной, что все наши попытки защититься потеряли смысл. Мы – крупицы во Вселенной. Ничто не изменится, если нас не станет.

Неожиданно Нинка улыбнулась, а затем открыла рот. И я тоже открыла, хотя вовсе не собиралась.

Мотылек на бледных полупрозрачных крыльях порхнул от Нинки ко мне. Я проглотила его и вдруг почувствовала уютное тепло, будто выпила чашку какао с маршмеллоу и кусочком шоколадки. Будто села у камина, а за окном бушевала метель. Будто обняла маму, а она поцеловала меня в макушку.

Это было чудесное ощущение.

XIII

Мама взяла меня за руку и переплела наши пальцы.

«Как на солнечный лужок

Вышел маленький бычок,

Бархатный ротик,

Шелковый животик.

Я бычка пощекочу,

Вместе громко замычу:

Ты, бычок, хороший,

Я тебя не брошу».

Мама тихо пела и свободной рукой гладила меня по волосам. От нее пахло свежим хлебом и черной смородиной, трещинки на кончиках пальцев были красными от ягодного сока, в волосах запутались маленькие веточки. Где-то снаружи заливались песней зяблики и вздыхала кукушка. Морским прибоем шумел лес, его изредка перебивал шелест щебенки под колесами велосипедов и их пронзительные звонки. И как это я вдруг оказалась на даче?

– Все хорошо? – спросила я шепотом.

Мама кивнула и прижала палец к губам. Под ногтями у нее забилась грязь.

– Значит, меня не будут судить? – вновь прервала я молчание.

– Ш-ш-ш, – ответила мама. – Отдыхай. Тебе нужно набраться сил.

Сил? Для чего?

– Прости, мам, – страстно зашептала я, садясь на жесткой тахте. – Все так завертелось! Понимаешь, мы должны были убить ЭТО! ЭТО собиралось… Нас всех…

Мама кивнула. Она мне верила. Она всегда мне верила. Ласково потерла мою щеку сгибом указательного пальца. Тявкнула собака, зацокали когти по дощатому настилу. Это же Жук, соседский пес! Еще щенком он обожал переворачивать носом майских жуков и так получил кличку. Добрая псина, вечно лизала руки, стоило нам с соседом Колей выйти на дорогу, ведущую к песчаному карьеру.

Интересно, где сейчас Коля? Не видела его уже лет пять, а ведь мы были не разлей вода. Он даже подорожник прикладывал к моей разбитой коленке, не забыв послюнявить и то, и другое. Противно было от его слюней, но и приятно тоже. А однажды он просто не приехал на лето, и его бабушка рассказала моей маме, что Коля теперь сирота и пойдет учится в техникум, чтобы поскорее встать на ноги. По мне, так ноги у Коли были отличные и стоял он на них тверже некуда, но с тех пор мы с Колей не виделись. Я даже в соцсетях его не смогла найти – по имени и фамилии с фотографией никто не совпадал.

– Привет болеющим! – вдруг разорвал тишину басовитый голос.

Я приподнялась на локте и с изумлением уставилась на рыжего мужика, в котором с трудом угадывался тот самый мальчик, дувший мне на коленки. Вот это он, конечно, вымахал!

– Ты вернулся? – оторопело спросила я, не веря своим глазам.

– Да вот, на каникулы отпустили, – будто стесняясь, отозвался он.

Так приятно было его видеть, высокого, сильного! И то, что он не забыл про меня – тоже приятно. Вот только про каникулы зачем-то наврал: ведь всем известно, что в техникуме каникулы со школьными не совпадают. Может, просто стесняется признаться, что приехал навестить меня? Тоже приятно.

– Ой, а кто это у нас тут? – раздался еще один голос, и на этот раз я отнюдь не обрадовалась.

В комнату вошел мужчина ростом под потолок. В дверях он