Кошмар в кабинете химии - Марина Ильинична Крамская

пригнулся, чтобы не снести наличник. Хотя кто-кто, а он уже должен был привыкнуть к габаритам дома, где провел по крайней мере пять лет. Но он то ли забыл, то ли сделал вид, что не помнит. Посмотрел на меня с нежностью. Я отчего-то зарделась.

– Вот и мой котик, – ласково обратился мужчина ко мне. – Ты ведь слушаешься маму, правда?

Я хотела сказать, что мне, если он забыл, уже давно не десять и что вообще это не его дело, слушаю я маму или нет. Его дело – побыстрее уйти и не портить нам вечер своим присутствием.

– Что тебе надо, пап?

Он замешкался. Было видно, что мой вопрос его серьезно озадачил. Перекатываясь с пятки на носок, он заложил руки в карманы брюк, оттопырив большие пальцы, и бегал глазами по стене за моим затылком.

– Соскучился, – робко ответил он, отчего у меня глаза на лоб полезли.

– Ты? – я даже села на тахте, высвободив руку из маминых ладоней. – Ты – соскучился?

– Ну да, – он покраснел. – Хотел узнать, как ты тут?

– То есть, – закипая, едко поинтересовалась я, – десять лет ты не скучал, а тут вдруг решил узнать, как мы?

Он совсем смешался, не зная, куда деться от моего пронзающего взгляда.

А затем с ним начало происходить что-то странное.

Сперва он зарябил. Как картинка в старом сломанном телевизоре – его дергало и перекашивало, лицо кривилось, и постепенно он начал просвечивать вместе с курткой и ботинками. Судя по тому, что открывался его рот, какие-то слова рождались, но тут же умирали, будто неспособны были вынести атмосферу снаружи. От этой беззвучной пантомимы я похолодела: что происходит?

Раздался хруст, и трещина проползла по потолку от стены до стены. Дом тряхнуло, будто он был кукольным, а снаружи шаловливый ребенок схватил его за крышу и приподнял над полом. Птичьи трели сменились скрипом ногтей по стеклу, рыжий Коля вжался в стену спиной и утонул в ней, как в губке.

Я посмотрела на маму. Она таяла.

– Нет! – выкрикнула я, хватая ее за исчезающую руку. – Нет, постой! Да что же… Куда ты?

Мама не ответила. Просто смотрела на меня грустными глазами. И только теперь, когда с потолка посыпалась пыль, а стены затрещали, сдавленные невидимой силой, я поняла.

ОНА ошиблась. ОНА вытащила из моей памяти все, что было мне дорого: маму, дачу, давно потерянного, но не забытого Колю, лес, Жука. В этом идеальном паззле не хватало всего одной детали – отца. Но откуда ЕЙ было знать, что отец бросил нас десять лет назад? Я настолько глубоко похоронила все воспоминания о нем, что буквально стерла их из памяти. Но ЕЙ это показалось неправильным. И она дорисовала его таким, каким он должен был быть.

Вот что она сделала с Нинкой – погрузила ее в вымышленный мир, который не хочется покидать. И Нинка сидит в нем, не тревожась, и не знает, что с ней происходит на самом деле.

Неожиданно отключилась гравитация, я приподнялась в воздухе и поплыла, будто в киселе. Я пыталась ухватиться за торшер или ручку двери, но в глазах у меня двоилось, и я все время промахивалась. Наконец каким-то чудом я зацепилась за дверцу шкафа, приложила чудовищное усилие, чтобы забраться внутрь него, в компанию поношенных курток и горы резиновых сапог. Комнату заволокло мраком: он клубился, вихри его ползли изо всех щелей. Я закашлялась – на вкус дым оказался горьким и больно распирал грудь. И чем больше он прибывал, тем труднее становилось дышать, а я поняла – ОНА решила убить меня, присвоив мое тело.

– Не дождешься, – процедила я, выплывая из шкафа, и сквозь тьму устремилась к входной двери.

Плыла на память – темнота стала непроницаемой, и в ней что-то возилось и вздыхало вокруг меня, то и дело касаясь моих ног липким то ли языком, то ли щупальцем. Воздуха практически не осталось, но я продолжала грести, даже когда начало казаться, что я прорываюсь сквозь манную кашу.

Когда пальцы наконец нащупали дверную ручку, я даже сперва не поверила, что справилась. Изо всех сил дернула ее на себя и вдруг вместе с комнатой перевернулась вверх тормашками. Дверь распахнулась, волна густой тьмы выбросила меня, будто на берег, в залитое ослепительным светом помещение. Посреди него, в самом центре, словно подвешенная за ноги, висела незнакомая девчонка, сложив руки крестом на груди и обвившись белым саваном четырех крыльев. Едва я оказалась в комнате, она открыла глаза и уставилась на меня.

– Это мое тело, – сходу заявила я, понимая, с кем имею дело. – Найди свое. А нас оставь в покое.

ОНА распахнула крылья. Я шокированно замолчала. Под вуалью роскошных крыльев скрывалось маленькое тщедушное тело, несоразмерное голове, покрытое густой черной щетиной, с шестью длинными когтистыми лапками. Вполне человеческая голова взглянула на меня устало:

– Я не могу, – ответила она. – Мне нужно тело, чтобы остаться здесь.

Я долго смотрела на нее. Кто ОНА? Несчастное существо, выброшенное в космос, или расчетливое зло, готовое на все, лишь бы выжить? Впрочем, какое это имеет значение? Мне мое тело все равно нужнее, и я имею на него право!

Я шагнула ей навстречу. В ответ ОНА опустилась на все шесть ног и с невероятной скоростью побежала на меня, размахивая когтями, как серпами, в попытке отрезать мне голову. Я еле увернулась и бросилась к стене. ОНА развернулась, ощерилась и снова кинулась на меня. Я лихорадочно соображала, что делать. Лицо ее тем временем изменилось, с двух сторон ото рта появились черные щетинистые жвала, которые при беге издавали леденящее сердце щелканье. ОНА разогналась, собираясь пригвоздить меня к стене, но я успела пригнуться – и когти застряли, дав мне несколько секунд на решение.

Я засунула руку в карман и изо всех сил сжала кулак. Щелкали жвала, скребли по полу тонкие лапки, шуршали обвисшие за спиной ЕЕ крылья. ОНА копошилась, как муха в клее, пытаясь выдернуть когти из стены. С треском один из них освободился.

– Я давала тебе шанс, – просипела ОНА. – Давала шанс остаться, а ты? И ради чего?

Глаза ее переменились, помутнели и покрылись тонкой сеткой, в них больше не было выражения. Жвала раздвинулись, как ножницы, готовясь отрезать мою гудящую голову.

– Я в тебя не верю, – сказала я ровным голосом.

ОНА