Мой брат Мохаммед Али - Фиаз Рафик

того, что боялся летать, а теперь решил купить собственный самолет. Коллинз открыл рот от удивления: «Не хотелось бы вмешиваться в ваши дела, но столько писали о том, что вы, как и Джо Луис, – банкрот. У вас только 280 тысяч долларов, а вы говорите о покупке самолета!» Мохаммед всегда находил что ответить. Его невозможно было выбить из колеи, пытался ли ты завести философскую беседу, или вытянуть сенсацию, как журналист из желтой газетенки. Брат сказал: «Я говорю об аренде. Да, фактически я банкрот. Мне запрещено работать в США и запрещено уезжать. Но не надо сравнивать меня с Джо Луисом. Я не провел на ринге 13 лет».

В довершение всего, извлечь из Мохаммеда финансовую выгоду не чурались и люди из ближайшего окружения. Герберт получал треть всех доходов брата, а другую треть – «Нация ислама». Поэтому брату оставалось совсем немного. И удивительным образом все расходы оплачивались именно из оставшихся у Мохаммеда денег. А трат было много, уж поверьте мне. Тогдашних точных сумм не помню, но немного позже, в семидесятых, стандартный бюджет тренировочного лагеря составлял около 100 долларов, а часто – и того больше. Зарплата менеджеров была до смешного завышенной – любой благоразумный человек никогда не согласился бы с подобным положением дел. Но Мохаммеда все устраивало. Проблема в том, что в деловых вопросах брат выполнял буквально все, что просил Герберт. С первого же дня менеджер вцепился в Мохаммеда крепкой хваткой и относился к нему не столько как к другу, сколько как к товару. Близкие брата считали это настоящим безумием. Когда Герберта спрашивали, как так получается, что из шести миллионов брату достанется четыре, и он должен будет боксировать, а менеджер за один вечер получит два, смотря на поединок со стороны, Герберт отвечал: «Я же говорю, это часть контракта, Мохаммед его подписал. Можете сколько угодно повторять, что мне слишком много платят. Пусть об этом все говорят, но мы заключили такое соглашение». Несмотря на недовольство нашей семьи, Герберт даже не думал о том, чтобы перезаключить контракт на более справедливых условиях.

Честно говоря, я считаю, что менеджеры пользовались братом на протяжении всей его карьеры. Мохаммед был самым известным спортсменом в мире, но большую часть денег получал не он, а окружавшие его люди. Он боксировал, чтобы сделать богатыми других. Тогда брат вообще не очень-то разбирался в деньгах. Помню, Мохаммед боялся класть деньги в банк, думал – а вдруг банк разорится или его ограбят, и тогда он все потеряет. Поэтому прятал наличные по всему дому – ему казалось, так хранить деньги безопаснее. Еще Мохаммед считал, что набитый наличными чемодан – в котором, например, 50 тысяч долларов, ценнее, чем чек в 100 тысяч. Чек – ведь просто листок бумаги. Вот так тогда думал брат.

* * *

Когда ситуация с финансами стала совсем плачевной, менеджеры, наконец, нашли решение: они предложили брату ездить с выступлениями по колледжам. Он произносит речи – ему за это платят. В те времена такой тур по американским колледжам был прибыльным делом для попрощавшихся со спортом атлетов, а для брата, чья карьера была прервана на пике, выступления превратились в способ прокормить семью, необходимость перед лицом финансового краха.

Первые речи Мохаммеда получались просто чудовищными. Он много говорил о несправедливости войны во Вьетнаме – в кампусах тогда это, конечно, активно обсуждалось, поэтому принимали брата сначала хорошо: большинство ребят разделяли его чувства. Но кроме этого, Мохаммед любил повторять догмы ислама, которые не были близки студентам даже в наиболее либерально настроенных кампусах. Высказывался против марихуаны – можете себе представить, как это воспринимали в начале шестидесятых. Слова брата о религии вызывали отторжение у студентов, ведь среди них было огромное количество атеистов. А самую отрицательную реакцию слушателей вызывала критика межрасовых браков. Хоть предрассудки и продолжали существовать, таких пар было много, и студенты часто были к ним толерантнее, чем большая часть населения, а здесь чемпион по боксу заявлял, что такие отношения запрещает его религия.

Лучше всего я помню выступление брата в Беркли. Мохаммед говорил на какой-то площади. Зрителей было, наверное, несколько тысяч. И с самого первого слова брат ошарашил их, начав читать мораль: заявил, что гордится цветом своей кожи и внешностью, а еще не может поверить, что среди слушателей столько межрасовых пар. После этих слов многие просто встали и ушли. Не ожидавший такого Мохаммед взял паузу, сделав вид, что пьет воду, и еще больше народу покинуло площадь. Он снова начал рассказывать о догмах, закрепленных в Коране, произнес речь о том, почему «красные птички летают с красными, а синие птички – с синими»[6], и так оно и должно быть, и еще часть слушателей поднялась со своих мест.

Думаю, брат быстро понял, что такой стиль не работает. Конечно, студенты были счастливы видеть кумира вживую, но из-за подобных заявлений от него отворачивалось огромное количество людей. Я не говорю, что уходили все до одного – нет, большинство оставалось. Но ряды слушателей довольно заметно редели, и это разочаровывало брата, хоть он и продолжал обращаться к тем, кто остался. После того выступления спортивный журналист Роберт Липсайт попытался обсудить с Мохаммедом его нелицеприятные высказывания, но брат был убежден, что слушатели ушли вовсе не из-за того, что им не понравилась речь. Просто оратор – слишком яркий, а идея – слишком мощная, и аудитория не готова ее принять. Липсайт откровенно сказал брату, что, на самом деле, его слова о сегрегации и курении травки не добавляют ему популярности. Напомню, тогда кампания за гражданские права была в самом разгаре, и молодежь активно поддерживала интеграцию. По их мнению, Мохаммед был в корне неправ. Те его выступления людям не нравились.

Постепенно и сам Мохаммед понял, что первые его речи, в сущности, были провалом, но все равно виновным в этом себя не считал. Он не признавал, что выступал ужасно, повторял – слушатели просто не готовы воспринять его идеи, просто не могут справиться с силой его речей. Спорить с братом о принципах и убеждениях было бессмысленно, но вскоре Мохаммед понял, что необходимо выслушивать другие точки зрения. Теперь в конце выступлений он оставлял время для вопросов аудитории: студенты могли открыто высказать свое несогласие. Да, иногда из-за этого возникало напряжение, но дискуссии лишь отражали происходившее в мире в то время и давали брату возможность услышать противоположные мнения, о которых он вряд ли иначе задумался бы. К выступлениям Мохаммед, конечно, готовился. Ему