Мой брат Мохаммед Али - Фиаз Рафик

Поначалу брат испытывал огромные сложности, но постепенно приобрел уверенность, больше не читал по бумажке и начал говорить сам – это было для него намного проще и естественней. Почувствовав себя непринужденнее в выступлениях, он стал больше шутить. Мохаммед говорил, что черный – это красивый цвет, недоумевал, почему ангелов всегда изображают белыми, а дьяволов – черными, то есть продолжал рассуждать о расовой дискриминации, но теперь в таком стиле, что публика готова была слушать. За эти три года отлучения от бокса Мохаммед превратился в блестящего спикера, показывал на сцене «скольжение Али», травил анекдоты и избегал резких высказываний. Брат всегда был шоуменом, но благодаря тем выступлениям он, по-моему, стал увереннее и свободнее чувствовать себя на пресс-конференциях и в рекламных поездках.

* * *

Был и другой плюс: брат смог развивать поэтические таланты. Он нередко читал студентам собственные стихотворения, которые сочинял по дороге из одного колледжа в другой. Его даже приглашали преподавать поэзию в Оксфорд, но этого так и не произошло. Правда, в Гарварде он все-таки выступил, и после речи студенты встали, устроив овацию. Раньше со стихотворениями брату помогала Белинда, но потом он познакомился с поэтессой и известной активисткой Никки Джованни.

Тогда ее карьера только начиналась, и Никки много ездила по стране. Точнее, летала, что удобнее и быстрее. Белинда, знавшая о том, что брат пользовался успехом у женщин, с благодарностью чувствовала, что Джованни можно доверять. Было забавно, когда Белинда спрашивала Никки: «Как поездка?» И та отвечала: «Прекрасно!».

Они с братом не стремились стать близкими друзьями, да и путешествовали в любом случае по-разному. Мохаммед – на своем автобусе с личным водителем, а Никки – самолетом. Даже тогда брат все еще боялся летать. Не секрет, что он купил в армейском магазине парашют и сидел в нем во время полета через Атлантику на Олимпиаду в Рим. А после Игр Мохаммед должен был возвращаться в Луисвилл из Сан-Франциско на самолете, но не стал в него садиться. Брат попросил тренера, Джо Мартина, дать ему в долг немного денег, чтобы купить билет на поезд. Но тот отказал, и брат остался в Сан-Франциско. Мохаммеду сказали: садись в самолет или иди пешком. Упрямому брату ничего не оставалось, как продать свои часы, чтобы купить билет на поезд. Я рад, что он все-таки добрался домой.

Никки, в свою очередь, не собиралась вмешиваться в личную жизнь Мохаммеда, даже когда его отношения с Белиндой разладились: считала, что это не ее дело. Мохаммед не всегда сохранял верность жене, но с Никки его всегда связывали только добрые дружеские отношения. Общение с поэтессой шло брату на пользу: он – мусульманин, она – христианка, а брат часто рассуждал о положении женщин. Считал, что они обязаны подчиняться определенным правилам, тогда как Джованни не сомневалась: женщина должна быть независимой. Смысла дискутировать с братом не было, поэтому Никки просто говорила, что у нее нет мнения на этот счет. Каждый живет, как ему удобнее.

«Оценивать другую религию – не мое дело, – повторяла она брату. – Тебя, наверное, устраивает своя религия, а меня, к счастью, устраивает моя. Так что судить я не буду». Мохаммед, конечно, считал иначе и всегда был готов поспорить, но с Никки они никогда не ругались.

* * *

Пока борьба Мохаммеда с правительством США продолжалась, в 1968 году журнал Esquire решил написать о нем статью, сопроводив ее дерзкой иллюстрацией. Редакторы хотели поместить на обложку фотографию брата с символическим подтекстом и позвали его в фотостудию в Нью-Йорке. Мохаммед согласился и пошел туда один, без меня. Брат не сомневался, что его ждет обычная фотосессия, в каких он участвовал уже сотню раз. Спокойно пришел в студию и только там узнал от фотографа Карла Фишера, в чем состояла идея. Они хотели изобразить брата мучеником – человеком, которого распял истеблишмент. Фотограф сказал, что на обложке Мохаммед должен выглядеть как святой Себастьян – христианский мученик, умерший в 288 году во время расцвета Римской империи.

Идея была по меньшей мере смелой, и очень не понравилась духовному наставнику брата. Мохаммед почувствовал, что сначала ему нужно получить одобрение Элайджи Мухаммада, ведь святой Себастьян все-таки – христианский мученик, а не мусульманин. Брат позвонил Элайдже, чтобы тот обсудил замысел с Фишером и главным художником Джорджем Льюисом. Фотографы объяснили, зачем хотят создать такую обложку, и сказали, что это пойдет на пользу Мохаммеду, так как привлечет внимание общественности к поведению правительства США в отношении брата. Поначалу Элайджа сомневался, стоит ли пробовать, потому что очень переживал о репутации Мохаммеда. Конечно, ни в коем случае нельзя было делать что-либо, способное оскорбить мусульман. Но когда глава «Нации» понял, что речь идет об обложке популярного журнала, то есть огромное количество людей узнают о том, что отстаивает не только Мохаммед, но и он сам, Элайджа быстро согласился. Религия как-то сразу отошла на второй план. Перестала быть столь важна. «Нации ислама» необходима публичность, и Элайджа использовал известность брата для пропаганды своей философии.

Фотографы хотели, чтобы Мохаммед прислонился к кресту, а стрелы бы символизировали нападки правительства США за отказ отправиться на войну, которую боксер считал несправедливой. В этих стрелах как раз и была вся загвоздка. Несмотря на подготовку и все попытки Фишера, они оказались слишком тяжелыми и сваливались с тела брата. Мохаммеда попросили подождать, а фотограф решил попробовать поставить перекладину напротив креста и подвесить к ней рыболовные лески, чтобы они поддерживали стрелы. Съемки затягивались, Мохаммеду приходилось подолгу стоять в неудобной позе. Но он был профессионалом до мозга костей, и в конце концов все получилось. Сейчас бы не возникло таких трудностей – стрелы бы просто добавили на фотографию при помощи специальных компьютерных программ.

Ситуация Мохаммеда забавляла, он много шутил. Если брата окружали люди, которые хотели с ним общаться и принимали его философию, он сразу приходил в хорошее настроение. Мохаммед понимал, что снять все это непросто, и терпеливо ждал. Да и потом, брату нравился его звездный статус, и он редко отказывал журналистам. Я же всегда отходил на задний план. Мохаммед купался в лучах славы, а я тихонько стоял рядом.

Обычно фотографы любили работать с братом, и Фишер не стал исключением. Все ценили, что Мохаммед ведет себя дружелюбно. Как мы узнали потом, за несколько десятилетий Карл успел сфотографировать множество известных людей, и часто они капризничали и