Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

синтез искусств, в создании которого он со своей волей к форме хотел участвовать и на котором как художник слова надеялся оставить отпечаток. В год прихода нацистов к власти он опубликовал тринадцать эссе, текстов и речей, в которых присягал на верность формирующему духу нового времени, которое «живет словно один отряд, марширующий в колонне коричневых батальонов»17. Вечером 24 апреля 1933 года на берлинской радиостанции Funk-Stunde можно было услышать такие слова Бенна: «Не разменивайся на возражения и болтовню, не примиряйся, закрой врата, строй государство!»18

Сближение с правителями-коричневорубашечниками вовсе не было временным заблуждением эстета, в политическом смысле сбившегося с пути19. В большей степени оно основывалось на убеждениях, которые он разделял с другими радикально настроенными правыми своего времени. «Революция справа», предсказанная в 1931 году Хансом Фрайером, казалось, наконец произошла. «Это новая эпоха исторического бытия,– писал Бенн другу 27 февраля 1933 года,– говорить о его достоинствах и недостатках глупо – она уже наступила»20. Поэт не только принял «национальный подъем», который рассматривал как «неизбежный итог изменившейся политической обстановки»21, но и безоговорочно его приветствовал. Бенн не собирался оставаться в стороне, а хотел участвовать, когда представлялась для этого возможность. 29 марта 1934 года на банкете Союза национальных писателей в Берлине он выступил с приветственной речью в адрес итальянского поэта Филиппо Томмазо Маринетти, чей футуризм, как подчеркнул упоенный восторгом Бенн, «участвовал в создании фашизма»22. «Новый немецкий образ мыслей»23 призван, по мнению Бенна, «содействовать работе над великим холодным стилем, до которого стремится дорасти Европа»24. Решительным жестом футуристическое движение в Италии собиралось покончить с гуманистической традицией и взять стремительный технический прогресс за образец для переворота, который в результате позволит авангардистам устроить абсолютно новый порядок сообразно их требованиям. Бенн разделял их мнение. 30 апреля 1933 года в газете Berliner Tageblatt он выступил в поддержку искусства, которое «в определении направления не признает себя народным» и «не позволяет себя наглядно использовать на праздниках нации»25. Чтобы искусство было в состоянии посылать необходимые импульсы фашистскому новому строительству, ему следует быть, как считал Бенн, автономным, подчиняться лишь собственным правилам. Это было по сути то же послание, которое в послевоенное время сделало его авторитетным среди прогрессивно настроенных интеллектуалов теоретиком эстетического модерна.

Претензия на духовное лидерство

В начале 1930-х «национал-социализм» был довольно размытым идеологическим понятием. Поскольку не было до конца ясно ни в теории, ни на практике, «что именно делает „арийца“ „арийцем“, как должен себя вести „фольксгеноссе“ („соотечественник“) и какой вид примет „народное сообщество“», это позволяло широкому спектру молодых амбициозных интеллектуалов идентифицировать себя с системой, договориться с ней или надеяться на то, что она будет развиваться в соответствии с их представлениями26. С совершенно разными целями – начиная от педагогической власти философов и проекта диктатуры комиссаров и заканчивая представлениями о полицейской власти на расово-биологической основе – интеллектуалы отваживались «запрыгнуть в национал-социалистический экспресс»27. Успех политического движения НСДАП, объединяющего разнородные группы, мобилизовал волю к участию и «к личному освоению того, что новая власть называла „национал-социализмом“»28.

Водоворот, вызванный фашистской мобилизацией сил, захватил и тех восторженных молодых националистов, которые позднее конфликтовали с режимом или пали его жертвой. Даже среди интеллектуалов-евреев поначалу находились единицы, кто, как, например, вдохновленный молодежными движениями правый консерватор, историк религии Ганс-Йоахим Шёпс, надеялся, что, будучи патриотом, после первоначальных трудностей в итоге сможет интегрироваться во всюду провозглашаемое «народное сообщество»29. Наряду с Готфридом Бенном, Мартином Хайдеггером, Карлом Шмиттом, Хансом Фрайером, Эрнстом Криком, Эрихом Ротхаккером и Людвигом Клагесом Арнольда Гелена можно причислить к тем правым интеллектуалам, которые после января 1933 года по абсолютно разным мотивам и различным образом вставали на сторону нацистов, безоговорочно поддерживали проводимую теми перестройку общества и верили, что благодаря своим идеям смогут быть в новом государстве духовными лидерами30. В 1945 году Хайдеггер, оглядываясь на прошлое, писал:

Я видел тогда в пришедшем к власти движении возможность для внутреннего сплочения и обновления народа и способ обрести свое предназначение в истории Запада. Я верил, что обновляющийся университет, возможно, призван в значительной степени содействовать внутреннему сплочению народа31.

В конце концов он не добился успеха, так же как и другие названные правые интеллектуалы. Никто из этих ученых в итоге не был признан в качестве теоретиков движения нацистским руководством32. Так, например, Фрайер, видевший в возглавляемом Адольфом Гитлером национальном подъеме «потенциал экзистенциального обновления»33, испытал свои силы «в философии национал-социализма, но уже из-за стараний зафиксировать ее вступил в конфликт с жизненным эликсиром нацистского движения – радикализирующейся динамикой»34.

Неудавшиеся шептуны

Возможно, по схожим причинам Гелен отказался от работы над собственной философией национал-социализма. Поскольку он следовал критерию научности и категорически отвергал «непосредственное подчинение философии политике»35, конфликты с партийными функционерами, которые придерживались противоположной точки зрения, были предрешены. В партии, помимо функционеров, поддерживавших Гелена, были и те, кто ему не доверял, считая слишком буржуазным. Он действительно был индивидуалистом и не испытывал особого восторга от коллективной работы. Местному университетскому руководству пришлось отстаивать лейпцигскую должность профессора Гелена, преодолевая сопротивление саксонского нацистского правительства в Дрездене. Эрнст Крик, один из ведущих в то время идеологов расизма, был его врагом36. Но «между неудавшимся выдвижением в качестве духовного лидера и незначительностью или вовсе гонениями в духовной сфере» пролегает «большое расстояние»37. После первой эйфории от перемен даже со стороны консерваторов начали раздаваться критические высказывания в адрес фашистской системы, которые порой были весьма резкими и в некоторых случаях приводили к мужественному сопротивлению. Однако это вовсе не означало, что в остальных вопросах существовало принципиальное несогласие с режимом. «Тот, кто резко выступал против церковной политики Гитлера, вполне мог соглашаться с политикой в отношении евреев. А тот, кто осуждал враждебное отношение нацистов к интеллектуалам, мог в полной мере одобрять их крестовые походы на славянство и большевизм»38. То, что Гелен в антропологических работах использовал не биологическое понятие расы, считая его малопригодным, а «миф о расе» как культурный факт, можно воспринимать как попытку дать фашистской идеологии, в некотором отношении открытой для толкований и остающейся полем идейных сражений, надежную научную основу. Понимаемая таким образом «раса» не проистекала из биологизма и вместо этого соответствовала разработанной Жоржом Сорелем (1847–1922) теории мифа. С такой точки зрения «раса» была не реальным фактом, а идеей, которая позволяла мобилизовать силы для исключения определенных групп из идеализированного «народного сообщества»39. Таким образом, ведущим партийным идеологом Гелен стать не мог, однако в политическом плане оставался гибким. В эссе 1942 года, где он рассматривал критический портрет, составленный Меттернихом о Наполеоне, между строк можно прочитать осторожную критику личности Гитлера, при этом такое деликатное отступление не ставило под