Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

Очень часто расхождения с режимом и протест против него не шли в соответствии с четкой линией, которую мы, потомки, привыкли сегодня проводить между «преступным» и «непреступным»41. Когда молодой швейцарец Армии Молер добровольцем поступал на службу в войска СС, он допустил оплошность. На вопрос «Чьи труды повлияли на ваше решение приехать в Германию?» он ответил: «„Рабочий“ Эрнста Юнгера». Услышав ответ, его немецкие друзья изумились: «Ты спятил? Это же „Черный фронт“»[57] 42. Это была фашистская партия в Веймарской республике, столь же воинственная, как и НСДАП, но конкурирующая с ней. Молеру следовало вместо этого ответить: «Труды фюрера»43. Отклоняющееся от соответствующей партийной линии понимание, что соответствует национал-социалистическому духу, а что нет, могло для проигравшего в идеологической полемике иметь фатальные последствия.

Готфрид Бенн довольно рано вступил в конфликт с членами национал-социалистической партии, которые не желали считать его своим, в частности из-за нарочито грубого языка в ранних стихах. Кровь, гной и биологические жидкости не вписывались в рамки того, что допускало пропагандируемое ими «здоровое народное чувство». Бенн вскоре понял, что его конструктивному нашептыванию не удалось «достичь слуха власти»44. В отличие от фашистской Италии, где футуризм получил место в государственном пантеоне искусства, искусство модерна к северу от Альп считалось недостаточно народным и, как правило, скорее подавлялось, нежели поддерживалось. Бенн отстранился от культурной жизни, закрыл в 1935 году медицинскую практику по лечению кожных и венерологических заболеваний и в качестве врача вступил в созданный из рейхсвера вермахт. Это было хорошее решение, поскольку уже в 1936 году НСДАП запретил издательству публиковать «Избранные стихи» («Ausgewahlte Gedichte») Бенна с национал-социалистической пометкой, а в 1938 году последовал официальный запрет на публикацию45. Решением президента Палаты писателей рейха, немедленно вступившим в силу, Бенн был исключен из группы писателей46. К тому времени он давно потерял веру в то, что новая власть придаст обществу, в его смысле, форму. В 1949 году в февральском выпуске журнала Merkur он с широким размахом изобразил себя одиноким волком, которого в равной мере ненавидят представители всех идеологических течений47. Это, однако, не значило, что теперь он роптал на свое политическое прошлое. Фашизм, каким Бенн видел его через эстетические очки, был для него по-прежнему в основе хорошей идеей, которая просто плохо реализована не теми людьми. В первые годы после войны Бенна не хотели печатать как автора с неблаговидным политическим прошлым, но затем в течение короткого времени, к его удивлению, он стал одним из главных авторов молодой Федеративной Республики. «В общем, в новом демократическом немецком западном государстве он стал тем, кем, собственно говоря, хотел стать в Третьем рейхе»48. Официальные премии, присуждаемые ему теперь, Бенн с благодарностью принимал. Однако он так и не сдружился с новой политической системой. «Материя подмочена»,– писал он в одном из писем в 1946 году49.

В чтении текстов Бенна Арнольд Гелен находил утешение со стороны единомышленника, с которым сходился по ключевым пунктам. Его литература приободряла ученого, в ней он обретал опору50. Бенн был тем автором, кто после Второй мировой войны, возможно, больше всех помог Гелену держаться в новое время с достоинством. Поражение Германии в войне и утрата государственной самостоятельности означали для них обоих, как и для многих соотечественников, отнюдь не освобождение, а катастрофу, которая, словно фатум, настигла их. Федеративную Республику Гелен вообще не рассматривал как правильное государство, способное своими силами обеспечить институциональную безопасность. Ведь теперь на немецкой земле действовали только крупные политические режимы иностранных держав: Советского Союза и Соединенных Штатов. Западная Германия была для Гелена не более чем возглавляемым ХДС и СДПГ социальным объединением, в котором всё больше групп демонстрировало свои интересы и не существовало вышестоящей инстанции, которая ради всеобщего блага могла бы поставить их на место51. В благодарственной речи на присуждении премии Конрада Аденауэра от фонда Deutschland-Stiftung в Киссингене в 1971 году Гелен сказал:

В целом следовало ожидать, что при таких глубоких потрясениях, проходящих в ускоренном темпе, единицы, так сказать, будут отобраны и всё сосредоточится на их непосредственных интересах. Чувство солидарности исчезает, призывы к нему или звучат механически, или остаются неуслышанными. Затем последует примитивизация, на первый план выйдут грубые интересы, возникнет неприкрытое желание обладать и естественная агрессивность52 (.)

Расцвет «несокрушимого европейского значения и господства» Германии пришелся, по мнению Гелена, на период между 1850 и 1914 годом53 – вильгельмовскую эпоху, конец которой он пережил еще подростком. Гелен цитировал по напечатанному в 1949 году сборнику рассказов Бенна «Птолемеец» («Der Ptolemäer»): «Первое действие несло сокола на кулаке, последнее держало синицу в руке»54. Правые интеллектуалы, такие как Гелен, нередко в то время находили опору в кодексе чести, который призывал по возможности избегать рефлексии о своих запутанных связях с режимом, оцениваемом в большинстве случаев и ими самими – по меньшей мере в публичном пространстве – как преступный. Именно по этой причине Эрнст Юнгер после 1945 года не хвастался своими связями с группами Сопротивления из числа военных[58] 55. Полный крах, к которому национал-социализм привел Германию, следовало переносить с достоинством56. О своем членстве в партии Гелен никогда не высказывался публично. Его бывший коллега Карл-Зигберт Реберг вспоминал, что Гелен лишь один раз заговорил с ним об этом во время совместной поездки на машине57. Ни с того ни с сего Гелен начал рассказывать: «Мне сегодня кто-то написал из Франции. О том, чем я занимался в Третьем рейхе. Чудак, по-видимому, сошел сума». На возражение Реберга, мол, видно, кто-то пытался заявить по меньшей мере о его интеллектуальной проницательности, что, в общем-то, чудесно, ученый не отреагировал. После некоторого молчания Гелен сказал: «Ах, эта партия. Они подослали мне в институт шпиона. Я заявил на него. Его забрали в армию». И после еще одной паузы добавил: «Потом и он погиб».

«В политике Бенн натворил ужасных дел,– писал Адорно Петеру Рюмкорфу 13 февраля 1964 года,– но в самом высоком политическом смысле он по-прежнему с нами связан больше, чем многие и многие другие»58. В случае «высокого политического смысла», который Адорно приписывал творчеству Бенна, речь шла о той самой автономии искусства, утверждение которой поэт когда-то счел подходящим рецептом, чтобы управляемую национал-социалистами Германию привести к желанной им и его единомышленниками форме. Радиобеседа на тему «l`art pour l`art»[59], на которую его прямо-таки настойчиво пытался уговорить Адорно после радостной для обоих встречи, испугала Бенна. Слишком велик был пиетет к ораторскому таланту франкфуртца, который умел впечатлить радиослушателей виртуозностью речи зачастую без какой-либо